Теория волшебных грёз - Ава Райд
Выдержки, чтобы броситься к телефону, хватило только Мэйзи.
Следующий час пролетел вспышками, одна сцена вдруг сменяла другую. Словно в кино с повреждённой плёнкой, всё размывалось и скакало. Сине-красные вспышки скорой пятнали фасад общежития, погружая комнату в неоновый свет. Громкие резкие шаги медиков, входящих в ванную, заполняющих её. Один опустился на колени и отнял у Престона Эффи. Затем её тело исчезло, медики загородили её, видны были лишь чёткие, до ужаса отстранённые движения, призванные заставить её сердце биться.
Рию, Мэйзи и Лото тем же бесстрастным образом выставили из ванной. В коридоре воздвигся полицейский с блокнотом и принялся снимать показания. Рия всхлипывала; Лото согнулся пополам, уперевшись руками в колени, будто его тошнило. Даже Мэйзи выглядела больной, пока объясняла, что случилось.
Тут Престона подняли на ноги два медика. Они насели на него с вопросами: сколько она приняла, когда, как, и эти вопросы нервировали его своей отстранённостью. Будто эти медики имели дело с механизмом, а не с человеком, и просто пытались починить вышедшую из строя деталь.
Только одно они не спросили: почему. Престон был признателен им за это, потому что не смог бы дать ответ. Не то чтобы он не знал, по правде говоря; дело в том, что причин было бы слишком много, и медики завязли бы в этом на много часов. Дело в том, что Престон знал величайший страх Эффи: быть признанной сумасшедшей, оказаться в смирительной рубашке, в комнате без окон и с мягкими стенами, запертой и забытой. Так что Престон уже пытался придумать некое альтернативное объяснение.
Если получится убедить весь остальной мир в том, что это просто случайность, может, и себя получится тоже.
Ослепительно-белая стерильность больницы казалась почти угрожающей. Эффи увезли на каталке в двойные двери, Престон сунулся было за ней, но медик поймал его за плечо и показал на комнату ожидания.
– Доктор выйдет и всё расскажет, – сказал он.
Престон сел. Он почти ничего не замечал, кроме собственного дыхания. Если он на миг выпускал мысли из-под контроля, они становились невыносимыми. «Ты бросил её одну. Ты не дал ей того, в чём она нуждалась. Ты виноват».
– Престон Элори?
– Да?
Терапевт в белом халате стоял над ним с планшетом. У него были зачёсанные назад седые волосы, но в остальном он был удивительно молод на вид, ни пигментных пятен, ни морщин вокруг глаз. Во взгляде читался легчайший намёк на сочувствие. А может, это была жалость.
– Я доктор Куинбёрн. Я лечащий врач миз Сэйр.
Престон сглотнул и спросил хриплым голосом:
– Она поправится?
– Время покажет. Мы не смогли разбудить её, она сейчас в состоянии полукомы.
«Полукома».
– Она спит?
– Это больше, чем сон, – ответил доктор Куинбёрн. – Но полагаю, можно сказать, что она глубоко спит, и на данный момент мы не можем её разбудить.
– Но… – начал Престон, сглотнул ещё раз: в горле стоял ком, – …вы сможете, да?
– Мы сделаем всё возможное, – ответил Куинбёрн. – К сожалению, это одна из тех ситуаций, когда большая часть работы остаётся самому пациенту. Мы надеемся на то, что в этой полукоме её организм восстановит свои функции и она наберётся достаточно сил, чтобы проснуться.
Престон какое-то время просто молча смотрел на врача. Этот человек по возрасту годился ему в отцы – может, был ровесником его папы. У него были добрые глаза светло-карего цвета, как у самого Престона. Даже имя у него было какое-то аргантийское.
– Для вас лучше всего не терять надежду, – сказал доктор, поняв, что ответа от Престона не дождётся. – Она молода. Во всех остальных аспектах здорова. Просто нужно время. – Он умолк и окинул Престона внимательным взглядом, коснувшимся сцепленных рук на коленях: – Вы поранились? Дайте-ка осмотрю.
Престон машинально прижал руки к груди. Костяшки были покрыты мелкими порезами, которые он даже не заметил. «Когда разбил гроб Аньюрина», – смутно вспомнил он. Ему было почти стыдно за них. Жалкое зрелище. Он заслуживал большего наказания за то, что натворил.
– Да ничего. Всё нормально.
Доктор Куинбёрн не отступался:
– Уверены?
Престон кинул. В глазах всё плыло, но плакать не тянуло.
– Можно к ней?
Куинбёрн сочувственно склонил голову.
– Да, сынок. Конечно. Но тебе следует позвонить её родителям. Нельзя, чтобы ты разбирался с этим один. На сестринском посту есть телефон.
Эффи лежала на груде подушек в полусидячей позе, слишком неловкой и искусственной, чтобы выглядеть мирно. Не помогало и то, что её неподвижное тело оплетали провода, один – к капельнице в её руке, другой – к кислородным канюлям в носу. Престон узнал оба провода – почти всё оборудование узнал, – потому что видел всё это, когда навещал отца в больнице после несчастного случая. Едкий запах чистящего средства, тихий, но назойливый писк аппаратов, мятая больничная рубашка, а больше всего – полная, всепоглощающая неподвижность, будто комната замёрзла в слое нетающего льда.
Престон приблизился, чувствуя, как сердце колотится, будто пульсирует синяк. Сел в стул около кровати, вплотную, чтобы легко мог коснуться её – если бы осмелился. Кончики её пальцев, за исключением отсутствующего безымянного на левой руке, были голубые, будто отмороженные. Губы запеклись и побелели.
Престон пытался вспомнить, когда в последний раз целовал их; он даже коснулся пальцем собственных губ, будто одним прикосновением мог оживить память. Но все воспоминания были смутные, нечёткие, неотличимые от вымышленных, прямо как память об отце. Когда он в последний раз проиграл ему в шахматы? Когда в последний раз видел, как отец курит трубку с утренней газетой? Когда отец в последний раз показывал ему кроликов на лужайке?
Престон уткнулся головой в ладони. Писк аппаратов усилился, и он уже ничего больше не слышал. Даже колокола.
Он и не думал считать, сколько времени провёл вот так, согнувшись на стуле. Часы залило водой, стрелки не крутились уже много недель. На стене часов не было. Даже закрывая глаза, Престон видел белые огни, прожигающие веки, а каждый выдох царапал горло. Всё это было чересчур – слишком много, слишком близко, и голую реальность было слишком больно терпеть.
Эффи дышала, едва-едва. Грудь слабо вздымалась и опускалась. Это состояние было глубже сна, крепче грёз.
Наверное, так прошло несколько часов, потому что в следующий раз Престон поднял голову, когда в дверь постучали. Он сощурился, попытался заглянуть в окошко, но матовое стекло показывало только силуэт. Дверь всё равно открылась.
Там стояла она – хрупкая, с серебряными волосами. На ней было скромное серое пальто, лицо пряталось за беретом, который,
