Трусы на люстре, или И смех, и грех - Елена Амеличева

Глава 22. Охота с мамой

Глава 22. Охота с мамой

Я думал, что знаю страх. Я дракон, мать вашу. Я прошел три войны, сражался с демонами, смотрел в глаза смерти и плевал в них драконьим пламенем. Я терял боевых товарищей, командовал армиями, принимал решения, от которых зависели тысячи жизней.

Но все это было цветочками по сравнению с утренней охотой в компании моей матери.

Все началось в пять утра, когда в дверь моей спальни постучали. Не громко, не настойчиво - просто два коротких, вежливых удара. Но я подскочил как ужаленный, потому что узнал этот стук. С детства знал. Так стучала мать, когда я в четырнадцать лет привел в замок девушку легкого поведения, а в пятнадцать - проиграл в карты фамильный перстень. Это был стук, означающий: «Я здесь, и твоя жизнь сейчас изменится в худшую сторону».

- Вставай, Атамир, - раздался ее ледяной голос за дверью. - Через десять минут жду тебя во дворе. Мы идем на охоту.

- Я не хочу на охоту, - простонал, зарываясь лицом в подушку. Подушка пахла Зоей. Точнее, уже не пахла - запах выветрился за два дня, но моя дурацкая память упорно дорисовывала его.

- Это был не вопрос. Одевайся, или пойдешь в лес голым, - ответила мать и удалилась. Я слышал, как ее шаги - размеренные, уверенные, ни одной лишней вибрации - удаляются по коридору. Она никогда не семенила, не стучала каблуками нервно. Мать двигалась как хищник, который знает, что он здесь главный.

Я встал. Потому что ослушаться мать - это даже не самоубийство. Это медленная, мучительная смерть от тысячи мелких унижений, которыми она способна казнить виртуознее любого палача.

Оделся кое-как - в старое охотничье, которое нашёл в шкафу. Раньше Зоя следила, чтобы моя одежда была выглажена, починена, разложена по полочкам. Теперь... теперь рубашка оказалась мятая, на штанах обнаружилось пятно (и когда я успел?), а один сапог был без шнурка. Второй шнурок, видимо, утащил тот проклятый хомяк.

Я спустился во двор, чувствуя себя нашкодившим щенком. Мать уже ждала.

Она стояла у конюшни, одетая в идеально сидящий охотничий костюм из темно-зеленого велюра, с изящным арбалетом в руках и с таким видом, будто собралась не на охоту, а на светскую беседу с королем. Седые волосы уложены в безупречную прическу, ни единой выбившейся пряди, несмотря на ранний час. Жемчуг на шее поблескивал в утреннем свете, и я почему-то подумал: интересно, она с ним спит? Или снимает на ночь?

- Ты опоздал на три минуты, - заметила мать, даже не взглянув на часы. Она просто знала. - И выглядишь как пугало. Твой шнурок торчит.

Я посмотрел вниз. Действительно, второй шнурок болтался, развязанный. Я попытался завязать его на ходу, но мать остановила меня жестом.

- Не унижайся. Иди так. Может, хоть это научит тебя следить за своим гардеробом. Или жениться на тех, кто умеет следить.

Я промолчал. Спорить с матерью было себе дороже.

Лошадей подали. Мне - моего жеребца Грома, огромного черного красавца, который почему-то сегодня косился на меня с подозрением. Будто знал. Мать оседлала свою кобылу Снежинку - белую, статную, с умными глазами. Снежинка была стара, но мать не желала менять ее, потому что, цитирую: «Эта лошадь единственное существо в семье, которое меня понимает».

Мы выехали в лес, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев. Туман стелился по земле, в воздухе пахло мокрой листвой и грибами. Идиллия, если бы не одно "но" - мать ехала рядом и молчала.

Это молчание было хуже любой брани. Оно давило, как горная порода, намекая, что в любой момент разговор может начаться, и тогда мне не поздоровится.

- Мам, - рискнул, когда мы въехали в сосновый лес. - Может, скажешь сразу, зачем мы поехали? Олени, наверное, еще спят.

- Олени не спят, они пасутся на рассвете, - отрезала мать. - Ты бы знал это, если бы хоть раз поинтересовался охотой, а не просто убивал дичь ради забавы.

Я снова промолчал. Я вообще не любил охоту. Я любил сражения - честные, открытые, где можно выпустить дракона и почувствовать свою силу. А охота... это было не мое. Слишком тихо, слишком терпеливо, слишком много надо ждать.

Мать, напротив, была охотницей от бога. Она могла часами сидеть в засаде, не шевелясь, не дыша почти, и ждать. Ждать, когда добыча сама придет. Я подозревал, что точно так же она ждала моего провала все эти десять лет. И вот дождалась.

- Атамир, - голос матери прозвучал неожиданно мягко. Настолько мягко, что я насторожился еще больше. - Ты знаешь, почему я вышла за твоего отца?

Я опешил от неожиданности. Мать никогда не говорила об отце. Он умер, когда я был подростком, и с тех пор его имя в доме почти не упоминалось.

- Нет, - ответил осторожно. - Потому что он был драконом? Богат? Знатен?

- Потому что он был единственным, кто не боялся мне перечить, - сказала мать, глядя куда-то вдаль, сквозь деревья. - Все остальные кланялись, лебезили, соглашались. А он спорил. Злился. Хлопал дверьми. И при этом... он всегда возвращался. И просил прощения. Даже когда был не виноват.

Я покосился на нее. Впервые в жизни я видел мать такой - задумчивой, почти уязвимой. Но длилось это недолго.

- Твой отец был дурак, - добавила она привычным ледяным тоном. - Но он был честным дураком. А ты... ты просто дурак. Разница есть.

- Спасибо, мама, - буркнул я. - Ты умеешь подбодрить.

- Не за что.

Мы ехали дальше. Лес становился гуще, тени длиннее. Где-то вдалеке застучал дятел, выстукивая свою бесконечную дробь. Я считал удары, чтобы не думать о Зое. Не думать о том, как она смотрела на меня с той сковородой. Не думать о том, как дети кричали «папа плохой». Не думать о том, что жизнь, которую строил десять лет, рассыпалась в прах за один вечер. Из-за кого? Из-за девицы с розовыми трусами, чье имя я даже запомнить толком не удосужился.

Надин. Кажется. Или Николь? Или... да какая разница.

- Атамир, - мать остановила лошадь. Я тоже натянул поводья. - Слезай.

- Что?

- Слезай, говорю. Мы пришли.

Я огляделся. Мы стояли на поляне, окруженной старыми дубами. В центре поляны лежал поваленный ствол - видимо, место для засады. Ни оленей, ни