Возьму злодейку в добрые руки - Светлана Бернадская
— Уж и пошутить нельзя, — буркнул Ингит, недовольный тем, что прервали его забаву. — Сдалась мне эта Амелия, чахлая стерлядь! Амиса дразнил просто, а ты все испортила. — И взгляд его вновь стал хитро-масляным, пройдясь по фигуре Лавандеи. — А ты что же, ревнуешь? Не ревнуй, красотка, в отличие от этого слизня, я сдержу свое слово и женюсь на тебе, как обещал. А то, может, опробуем это ложе прямо сейчас, м-м-м?
Лавандея едва удержалась от брезгливой гримасы.
— Я передумала.
— Что передумала? — непонимающе моргнул Ингит, все еще сально улыбаясь. — Амиса дразнить?
— Замуж за тебя выходить.
Улыбка медленно сползла с его лица.
— Что это значит? Править Малленором вместе со мной ты тоже передумала?
— Нет, править не передумала. Только для этого не обязательно связывать себя узами брака, верно?
— И с чего это вдруг такие перемены? — Его глаза угрожающе сузились. — Что, другого мужика себе присмотрела? Так ты смотри, не прогадай: бабу нагнуть всякий сумеет, но не всякий при этом граф.
Лавандея медленно выдохнула и в мыслях сосчитала до десяти. Улыбнулась елейно.
— С чего ты решил, что сумеет всякий?
Ингит нахмурился.
— А что там уметь?
— Так это от великих твоих умений от тебя женщины разбегаются?
Кустистые брови светлейшего графа насупились еще больше.
— К чему это ты клонишь? Тебе ж вроде нравилось.
Обидный хохот Лавандее даже разыгрывать не пришлось. Та единственная ночь, которую она провела с этим высокорожденным чурбаном, скрепляя договор о взаимном сотрудничестве, лишь снова доказала очевидное: с мужчинами ей не везет.
Амис хотя бы любил ее, пусть и вышвырнул после. Этот же… даже и вспомнить не о чем.
— Разонравилось, — припечатала она обалдевшего от такого поворота Ингита. — Так что придется тебе подыскать другую супругу. Ту, что оценит твои таланты. Баб нагибать ты не мастак, зато вон орешками кидаешься — просто загляденье!
***
Молот издал глухой гул, ударившись о дерево. Запястье тут же заныло в унисон, как будто не в твердую мраморную глыбу Брант вбивал клин, а в собственные кости.
Вслед за болью пришла глухая злость. Нашел о чем плакать, неженка. Подумаешь, запястье ноет после дня работы. Да если покопаться в памяти хорошенько, то можно вспомнить дни и похуже, когда сутки напролет приходилось кромсать мечом дубовые щиты и железные вражеские доспехи.
Плевать на запястье. Плевать на палящее солнце, на обгоревшую кожу, на жажду и на то, что рубашка насквозь вымокла от пота и противно липла к спине. Плевать на ломоту в натруженных мышцах. Они всяко лучше, чем грызущая боль от осознания собственной никчемности.
Правда оказалась слишком жесткой, чтобы ее переварить. Господин был прав, а он, Брант — недоумок. Как можно было довериться женщине, которую местный люд в один голос называл ведьмой? Как можно было не догадаться, что она, способная повелевать водами, сговорилась с Холдором и сама дала ему в руки это водное колдовство!
Только потому, что она красива?
О-о-о, сплоченные боги. Отправьте его уже поскорее в молотильню Ваала, отрабатывать грехи, ибо здесь, в этом мире, ему хочется сгореть со стыда.
А он еще униженно просил ее о помощи! Да не будь тело сейчас сковано заклятьем послушания, он бросил бы свой молот и принялся лбом забивать растреклятый клин, чтобы вышибить остатки мозгов из тупой башки.
Болван. Недоумок. Дурак доверчивый. Из-за его глупости теперь весь Малленор в беде.
От отчаяния он лупанул по клину с такой силой, что расплющил его вместо того, чтобы загнать в трещину. Из-под молота посыпались острые осколки драгоценного мрамора.
— Брант Лакнир.
Он вздрогнул. Замер. Не поверил ушам. Поднял глаза — и тут же отвел их.
Увы, ему не померещилось.
Вот же ведьма. Пришла сплясать на его костях.
Он бросил молот, вместо него подобрал кирку и, примерившись, поддел ею размочаленный конец застрявшей в мраморе деревяшки. Вставил свежий клин, вновь схватился за молот.
Хрупкая ладонь легла на предплечье, ниже края закатанного рукава. Брант замер — на один лишь короткий миг, скосил глаза. Молочно-белые пальцы баронессы, холеные и нежные, смотрелись неестественно поверх его загоревшей, скользкой от пота кожи, исчерканной вздувшимися жилами и свежими царапинами. Да еще и синий отблеск лиандита на мамином кольце… Предательница так и не сняла его, не иначе как в насмешку.
Напоминая ему, каким же дураком он был.
Он резко отвел руку, словно не заметив прикосновения, размахнулся и с глухим звоном опустил молот на клин.
— Остановись. Посмотри на меня.
Странное дело. Она велела — и он должен был подчиниться, верно? Заклятье мерзкой ведьмы устроено так, что не позволяет ослушаться приказа.
Но Брант подчиняться не хотел. Ни смотреть на нее, ни тем паче разговаривать. Продолжил упрямо лупить по злосчастному клину, пока глаза не стал заливать жгучий пот. Лишь тогда остановился, тяжело опустил молот и вытер рукавом взмокший лоб.
— Ты злишься.
Сказала тихо, без злорадства. А он ощутил во рту привкус соли и горечи. Не хотел смотреть на нее — и в то же время не мог противостоять этому.
И здесь не сила заклятья была виною, нет. Что-то другое.
Он взглянул на нее исподлобья. Едкие слова, одно обиднее другого, немилосердно жгли губы, но так и не сорвались с языка.
Чего она вообще хочет от него?
— Прости. Это не твоя война, ты просто оказался между жерновами. Мне жаль, что так вышло.
«Так вышло». Не-е-ет, не просто «так вышло»! Это было сознательное предательство. В тот момент, когда он просил ее о помощи и радовался, что заручился ее согласием, она просто забавлялась с ним, в мыслях помирая со смеху. И ничуточки ей не жаль.
А он отдал ей все мамины драгоценности.
Взгляд снова сам собой упал на кольцо. Баронесса, ничуть не смутившись, грациозно сложила руки поверх юбки, и осколок лиандита засверкал в солнечных лучах.
— Я все прекрасно понимаю, Брант. У тебя есть причины злиться. Ты просил меня об услуге, а я не выполнила обещание. Тебе кажется, что я
