Теория волшебных грёз - Ава Райд
Тут вдруг проклюнулась одна мысль. Престон вспомнил, как отец как-то читал ему перед сном из книги сказок, которая тогда была у него любимой, уложив голову на подушку рядом с головой сына. Вспомнил, как мозолистые руки отца так бережно переворачивали страницы, золотисто-оранжевые в свете лампы.
«Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис, – негромко читал отец рокочущим голосом. – На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни».
Престон тихо вздохнул. Больше в комнате не было ни звука.
А затем зазвучали колокола.
Престон открыл глаза, вдыхая запахи соли и дыма. Он всё так же стоял на коленях, но очки пропали. А вокруг вздымались стены из серого камня; Престон поднимал глаза, и ему казалось, что стены растут вместе с его взглядом, только лишь благодаря ему. На полу лежали слабые отсветы из окна, за которым волновалось море. В нишах-сотах вновь стояли статуи, полускрытые в тени. Престон вновь нашёл статую учёного, неизменного в своей мраморной позе, не изменившегося, неизменяемого.
За спиной Престона закашлялись, отплёвываясь. Резко обернувшись, он увидел согнувшегося пополам мастера Госсе, который упирался в пол руками. Его рвало морской водой.
Он тоже был здесь. Необъяснимо, невозможно, но он видел тот же сон, что и Престон. Несмотря на весь свой фанатизм, в чём-то мастер Госсе оказался прав.
– Вы целы? – спросил Престон. Он впервые заговорил в этом затонувшем замке. Его слова взмыли вверх, слоги царапнули сводчатый потолок, а затем дождём пролились обратно на него.
– Что за вопрос! – выговорил мастер Госсе, отдуваясь. – Глоток морской воды – не велика цена за это… это… что это? Где мы?
Престон медленно поднялся на ноги. Он не обнаружил в себе ни следа нервной тревоги, которую ожидал; Госсе дёргался и волновался, а Престон чувствовал себя спокойно и уверенно. В нём жила мощная уверенность; в голове не было даже места для вопроса, взаправду ли всё это. Он протянул профессору руку.
Госсе принял её, Престон помог ему подняться на ноги. У профессора были влажные ладони, на лбу выступил холодный блестящий пот. Престон ещё не видывал его в таком печальном состоянии, даже в те дни, когда тот являлся в аудиторию навеселе.
– Я не знаю, – наконец ответил Престон. Но удивительным образом внутри сразу шевельнулась вина, будто он солгал. Может, и солгал? Он чувствовал, что в глубинах разума что-то сияет путеводным светом фонаря, некое знание.
– Не могу сказать, что ожидал такого. – Мастер Госсе выпустил руку Престона и принялся ходить по залу, дробно топоча по каменному полу. – Но какое поразительное место! Какое царство величия тайных знаний, что лежат далеко за пределами знаний любого другого учёного в мире – только подумайте, Элори, какие работы можно написать об этом! Какого влияния достичь! Такие откровения повергнут мир на колени!
Престон неопределённо кивнул. Колокола всё звенели, негромко, но настойчиво.
– Вы слышите? – спросил он. – Слышите этот звук?
– Что? – раздражённо переспросил Госсе. – О чём это вы? Я ничего не слышу.
В груди Престона что-то затрепетало.
– Ладно, ничего.
Госсе снова принялся ходить туда-сюда, подходя по очереди к каждой статуе, чтобы рассмотреть её, касаясь пальцами постаментов. Когда он коснулся мантии учёного, Престон ощутил неожиданный, но сильный всплеск гнева. «Где же почтительность? – подумал он. – Здесь не место для банальных человеческих порывов».
Эта мысль была столь необычна, что Престон замер. Обычно он не был склонен к подобной сентиментальности, к таким оторванным от жизни, архаичным мыслям о церемониях, традициях и ритуалах сродни религиозным. Но это место чем-то выделялось. Оно требовало к себе почтения.
Госсе с головой ушёл в осмотр статуй, так что Престон направился к арке во второй зал. Колокола зазвенели громче, настойчивее – на этот раз он их найдёт, решил он, и расколет на мелкие кусочки, если придётся, чтобы прекратить этот проклятый звон. Такие жестокие мысли тоже были ему не свойственны. Престон размял пальцы, сжал и разжал кулак.
Во втором зале на самом видном месте всё так же стояла статуя Эффи. Трещина на её лице пропала, и от облегчения у Престона подогнулись колени. Он вновь упал на пол – ведь её великая красота и великий покой заслуживали поклонения и почитания. Здесь она была принцессой, королевой, а может, даже святой.
Факелы на стенах горели зелёным пламенем. Прямо как в сказке, словно сошли со страниц папиной книги. Престон рвано, глубоко вздохнул.
Воздав Эффи положенные почести, он поднялся с колен. За её статуей была ещё одна арка, и оттуда Престона звали колокола. Он бросился туда, чувствуя, как стучит сердце, как разгоняет кровь. Близко, совсем близко…
И тут что-то шевельнулось на краю зрения. Тень? Нет, нечто куда более материальное. Престон обернулся.
Перед ним стоял человек. Это был не мастер Госсе. Лица его Престон не видел так долго, что опасался когда-нибудь вовсе позабыть его, потерять черты, как шторм размывает утёсы. Это было невозможно, но он стоял перед Престоном, высокий и массивный, как и помнилось, сутуловатый, смуглый, черноволосый, с зеленовато-карими глазами.
Изумление и трепет захлестнули Престона. Он медленно протянул вперёд дрожащую руку.
– Tadig, – прошептал он.
«Отец».
7
«Цель формального подхода к литературе – убедиться, что текст сам по себе является единым целым. Следовательно, основное внимание уделяется грамматике, синтаксису, размеру и иным элементам стиля, определяемым объективно. Влияние культуры и социума, даже авторство и сюжет следует вынести за скобки. Исследователю необходимо руководствоваться следующим предположением: автор непознаваем, существуют лишь слова на странице».
«Новое введение в формализм», Сэмюэль Бэббитт, 176 от Н.
Наступил вечер, сумерки истаяли во тьме, воющий ветер унялся, как волк, вернувшийся в нору. На крыше астрономического колледжа мир был тих, а небо – беззвёздно.
Здание забросили, когда закрылся астрономический колледж университета; предшественник декана Фогга решил, что астрономия – слишком практическая для изучения вещь, слишком научная, так что профессоров и студентов постыдно изгнали в Школу практических исследований, по поводу чего некоторые причастные до сих пор ворчали.
Теперь здание оставили на произвол судьбы, и студенты взяли в обычай пробираться на крышу. Сигаретные бычки и полупустые бутылки алкоголя валялись на асфальте. Эффи подумалось, что она, вероятно, первая студентка, которая пришла на крышу не в поисках увеселений.
Вместо этого она смотрела сверху на Каэр-Исель. Здания университета из
