Теория волшебных грёз - Ава Райд

– Я – один из лучших студентов литературного колледжа, на вступительном экзамене я получил высший балл, – сказал Престон. – Да, я хорошо знаю ллирийский. А ещё читаю и пишу на древнеллирийском – чему вам тоже стоило бы научиться, если вы собираетесь изучать работы Аньюрина в оригинале.

На этих словах его собеседник охнул. Престон не сводил с него взгляда, не моргая, пока тот не опустил глаза в пол.

Престон не ощутил ни капли удовольствия, запугав студента. Ощущал он в основном беспомощность, раздражение и лёгкое унижение.

– Значит, в аргантийских школах учат ллирийский? – На этот раз спросил Саути. – Полагаю, это мудро, учитывая, что их фронт сминается, как мокрая бумага. «Таймс» пишет, что через пару недель они могут уже сдаться.

Престон замер. В жилах разгорался жар.

– Вам следовало бы оставить рассуждения военным корреспондентам и министрам обороны. Это учебная аудитория, а не площадка для политических дебатов.

Престону казалось, что ему полагается золотая медаль за эту речь, но Саути вновь заговорил:

– Разве я говорил о политике? – ответил он тем же самым самовлюблённым тоном. – Одни факты. Разумеется, все согласятся, что Арганту придётся сложить оружие – все, кто верен Ллиру, да.

И вновь в комнате повисла тишина, тяжёлая, как бархатный плащ. Остальные студенты очень выразительно уставились на пол. Только Саути горделиво встретил взгляд Престона, легонько ухмыляясь. У Престона так затряслись руки, что пришлось сложить их на груди, чтобы спрятать дрожь. Под рёбрами яростно, почти болезненно колотилось сердце.

Часы на стене тикали и тикали, но мастер Госсе так и не появился.

Когда звонок возвестил конец занятия, Престон тут же торопливо покинул кабинет. Он приложил все усилия, чтобы провести урок самостоятельно, но в итоге только неуклюже мямлил материал, остро чувствуя на себе пренебрежительный и глумливый взгляд Саути. Так же остро Престон понимал, что своими руками неким трагическим, извращённым способом даёт студентам оружие, которое они смогут использовать против него. Работа Аньюрина была гимном ллирийского национализма. Престон вооружал студентов словами Сказителя.

Он промчался по коридору литературного колледжа, не заботясь о том, что грубо распихивает встречных, и добежал до кабинета мастера Госсе. От ярости его трясло с головы до пят, и он не потрудился постучать. Просто толкнул дверь.

Кабинет мастера Госсе пребывал в ещё большем беспорядке, нежели обычно. Шаткие кипы книг, которые занимали все углы, развалились, все ящики стола были нараспашку, а содержимое их разбросано вокруг. Пепельницу опрокинули, и Престон везде находил на ковре пепел. В кабинете несло скотчем.

Сквозь гнев стало пробираться невнятное удивление. Суматошно бьющееся сердце замедлилось до жуткого, тревожного ритма.

Престон пробрался по кабинету через груды разбросанных бумаг, поднимая листы к свету и вчитываясь в поисках намёков. Они были разорваны, некоторые места – беспорядочно подчёркнуты и выделены. Но в пометках не было никакого порядка, очевидного Престону, никакой логики, никакого смысла. Он выронил страницы на пол.

Встал, подошёл к столу. На нём лежало несколько раскрытых книг. Первая – собрание стихотворений Мирддина, где была подчёркнута единственная строчка: «На дне морском хороним сны». Другая – экземпляр «Ангарад», в котором тоже была подчёркнута строка, с немалой силой, так, что кончик ручки прорвал страницу.

«Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».

Рядом было нацарапано почерком Госсе нечто почти нечитаемое. Коснувшись страницы, Престон практически ощутил жар восторга своего наставника; бумага словно обжигала палец.

«Шов мира – там, где покоятся Спящие. (!!!!!)»

У Престона встали дыбом волоски на шее, по коже пробежал холодок, словно в комнате протянуло сквозняком, хотя все окна были закрыты. Госсе сделал дерзкое предположение. Было очевидно, куда он двинется, чтобы проверить его истинность. Престон опустился на колени перед нижним ящиком стола Госсе и увидел, что он тоже открыл настежь, а золотой ключик валяется на полу.

Ксерокопия дневника Ангарад пропала.

Очередь к Музею Спящих, как всегда, заворачивала за угол квартала, несмотря на холод и слякотный дождь, который начался прямо перед тем, как Престон вышел из литературного колледжа. Туристы нетерпеливо подпрыгивали на месте и качались на каблуках. Кое-кто раскрыл зонты, и толпа забурлила чёрным, как зелье в котле.

Престон протиснулся ко входу, который зорко охраняли два охранника в бежевой форме. Они проверяли билеты, никуда не торопясь, будто наслаждались этой толикой власти.

– Прошу прощения, – обратился Престон к ближайшему, – мне нужно внутрь. Немедленно.

Один из охранников коротко, едко хмыкнул.

– И тебе, и ещё сотне других. Встань в конец очереди.

– Вы не понимаете. – Престон бежал сюда всю дорогу от университета и запыхался, так что слова давались с трудом. – Там, внутри… Угроза безопасности. То есть, в смысле, там просто человек, которому туда нельзя, он может причинить вред…

Оба охранника посмотрели на него весело, но несколько настороженно.

– А ты сам кто такой?

Именно в этот момент двери музея резко распахнулись. В них появился высокий, лысеющий, хорошо одетый человек, которого Престон не узнал, а за ним шёл – кто бы мог подумать – мастер Госсе.

Учитывая, в каком состоянии находился кабинет профессора, Престон ожидал, что его научный руководитель будет выглядеть хуже – встрёпанным, с красными от выпитого щеками. Но лицо его было безмятежно, а заметив Престона, он просиял, будто увидел старого друга, которого давно ждал.

– Пусть расходятся, – велел высокий, кивнув охранникам. – Музей закрывается.

Один охранник будто хотел возразить, но другой тут же кивнул:

– Да, сэр.

Высокий мужчина – Престон угадал в нём куратора музея – обернулся к мастеру Госсе.

– Это тот самый студент, о котором вы мне рассказывали?

– Да, – ответил мастер Госсе, энергично кивая. – Прошу прощения за задержку. Мой студент – занятой юноша. Легат литературного колледжа и всё такое. – Госсе буквально сиял.

«Ага, занятой – тем, что учил ваших студентов», – кисло подумал Престон, но не произнёс этого вслух. Вместо этого он сказал, выразительно посмотрев на мастера Госсе:

– Я пришёл, как только смог.

– Что ж, – сказал куратор, – я закрыл экспозицию, как вы и велели… У вас уйма времени.

– Огромное спасибо, добрый друг, – сказал мастер Госсе и душевно хлопнул куратора по спине. – Вы способствуете величайшей интеллектуальной охоте нашего времени!

На этом мастер Госсе, оставив куратора унимать разъярённую толпу, решительно вернулся в музей. У Престона не осталось выбора, и он отправился следом.

В Музее Спящих он не бывал с первого курса –