Универсальный солдат III - Стив Мейсон

Тогда может оказаться, что обе воюющие стороны состоят из одинаково неплохих ребят, которые внушают себе, что их враг — чудовище. Одновременно — с той и с другой стороны есть и мерзавцы, которые невольно помогают создавать образ врага. При этом каждый собственных мерзавцев не видит или не хочет замечать.

Это вовсе не значило, что на Люка накатил пацифизм — он просто констатировал осознанную вдруг с непривычной остротой заурядную странность жизненных раскладок. Невольно его охватило непонятное чувство — в этот момент похожий на щенка паренек, о котором Люк совсем ничего не знал, сдержанная и измученная Бесимэ и даже Руслан показались ему намного ближе Ти-Джея, но... То, что он делал и должен был сделать сейчас, было не для него очень личное — в конечном счёте он воевал за своих. Если в каждой стране, в каждой из сторон есть и хорошие и плохие — что это вообще за условность определения? — а жизнь и история разбрасывает всех по разные линии фронта, позволяя иногда на время объединяться в союзнический блок, по которому тоже в любой момент могут пробежать трещины, то разве не логично принимать жестокую реальность как таковую и воевать за своих?

Нельзя сказать, что Люк не понимал ничего этого прежде, ведь ещё во Вьетнаме ему лезли порой в голову подобные мысли; просто сейчас их понимание облекалось в словесную форму и стало позицией. Легко выполнять свой долг, убедив себя, что твои противники — уроды, ублюдки, ничтожества или варвары, мечтающие с тобой разделаться, но потому особо тяжелыми оказываются малейшие разочарования, случайные всплески эмоций.

Та девушка во Вьетнаме — а что, если она всё-таки была шпионкой? Вряд ли, но ведь могло быть... Он защитил её, не думая... то есть — попробовал защитить. Маленькое, личное, пусть и благородное чувство закрыло на миг всё остальное. Зачем?

Он не понимал до конца, в чём был смысл выполняемого им там долга. Просто интересы государства... понятные кому-то наверху, кому он был обязан довериться, не вдаваясь в политические хитросплетения: пропаганде Люк всё же верил не слишком, и именно сомнительность некоторых утверждений, как ему казалось, само собой напрашивалась на разоблачение и деморализовывала.

А так — интересы против интересов, и знаешь заранее, что противоположная сторона не хуже твоей, а просто чужая, и интересы её идут вразрез с твоими; и ни в чём не разочаровываешься и всё принимаешь, потому-что знаешь эту неуловимую, угадываемую почти интуитивно правду...

— Вот те на! Люк, ты что, заснул? — наклонился к его уху Руслан.

Они ехали по дороге в ущелье — по той самой, что вела к дворцу. Но если во время прилета с торгом по поводу унисолов она выглядела нетронутой, то сейчас вдоль неё виднелись воронки.

— Не знаю, — честно признался Люк, — я бы нестал употреблять это слово. Просто подумалось вдруг, что, быть может, даже этот Лукман вовсе не такой уж плохой человек...

— Замечательный он человек, — Руслан слегка вздохнул, но его глаза улыбались. Приветливо. Лично Люку — словно между ними сейчас возникла особая дружеская связь. — Жалко, что ты не присмотрелся, как живут люди в его стране... Честный человек не имеет права с такими вещами мириться. И, поверь, мне очень жаль, что приходится выступить против него. Только с реальностью не поспоришь — это как смерть: отрицай её, не отрицай, обвиняй в негуманности, а она рано или поздно все равно придет.

Они посмотрели друг другу в глаза, дочитывая недоговоренное, и вдруг спонтанно пожали друг другу руки.

«А если придётся — нам нужно будет выступить друг против друга, потому что за каждым есть кто-то и что-то...» — подумал Люк, и потому секунда взаимопонимания показалась во стократ более ценной.

* * *

Вокруг дворца теснились палатки — всё пространство вокруг него было превращено в огромный лагерь. Лагерь, окруженный барьером: местами естественным, состоящим из скал, местами искусственных, из бетонных плит и цельных валунов — было в нём как минимум метров шесть в высоту. Вплотную к нему, изнутри, примыкал другой забор, деревянный, снабженный обычными вышками для часовых.

— А это ещё что за тюрьма? — хмыкнув, поинтересовался Ти-Джей.

— Это президентский дворец, — отозвался Руслан.

— Дворец? — у Ти-Джея отвисла челюсть, а у Люка приподнялись от удивления брови. — Представляю себе, что здесь за веселенькое государство!

Бронетранспортер остановился, Руслан попросил Ти-Джея и Люка остаться на месте, а сам, взяв за руку Бесимэ, зашагал к зданию, время от времени здороваясь с местными солдатами. Затем ему навстречу выбежал человек со светлыми волосами, но с не слишком европейскими чертами лица. Они принялись обниматься — и, несмотря на расстояние в несколько метров, Люк услышал, как Руслан заскрипел зубами, а затем увидел, как его лицо побледнело.

С этим человеком Руслан и пошёл дальше, скрываясь за небольшой — запасной или хозяйственной — дверью. Бесимэ нырнула туда следом за ними.

Вскоре после быстрого доклада, прибывших пригласили к президенту в кабинет.

Блондин остался ждать у входа. Руслан и Бесимэ вошли в кабинет, устланный коврами, поверх одного из которых (его рисунок был мельче, чем у других, и превращался просто в равномерный фон) была прикреплена огромная карта с воткнутыми флажочками нескольких типов, сочетающих главным образом вариации из зеленого, белого и красного цветов.

— Ну что, Руслан? — поздоровавшись небрежным кивком, сходу обратился к нему Анваров. — Я уже думал, тебя нет в живых... Хуршид, жаль, сильно обижен в том числе и на меня. Почему ты не мог делать своё дело аккуратно?

— Я не волшебник, — Руслан, не дожидаясь приглашения, опустился на стул — кресло было только у президента, да ещё одно виднелось в углу, но беседовать, сидя на нём, вряд ли было бы удобным. — Что получилось, то получилось... Надо полагать, Лукман всё рассказал?

— Он рассказал очень немного — кроме того, что вычислил, на кого ты работаешь.

— Нет... — от неожиданности Руслан чуть не встал с места, а со стороны могло показаться — вздрогнул. — Вот этого он знать не может и не