Позывной: "Дагдар" - Артём Март
* * *
— Поднимай… Поднимай давай, только аккуратно…
— Падла, кажись, рана у него опять открылась…
— Потом. Сейчас, на раз… два…
Меня подняли.
Мир качнулся. Не вверх — в сторону. Потом ещё. Я не понял, где верх, где низ. Понял только то, что меня несут.
Чьи-то плечи у меня подмышками. Руки под ногами.
Каждый шаг отдавался в боку. Но не болью, а какой-то странной тяжестью. Как будто внутри что-то болталось и тянуло вниз.
— Держится?
— Держится-держится…
— Всё равно… Быстрее надо…
Я услышал голос. Знакомый.
Фокс? Или… нет…
— Не гони… уронишь ещё…
Горохов?
Или Саша?
Я попытался открыть глаза. Не вышло.
Только темнота чуть посветлела — и снова вернулась.
* * *
— Я не пойду, Паш, — сказал он. — Уеду я!
— Пойдёшь, — ответил я. — Ты мужик или кто⁈ Значит, пойдёшь!
Мы стояли друг напротив друга. Уже не дети. Уже почти взрослые.
— Не пойду!
— Баран ты, Сашка! — разозлился я на брата, — все ходят, а ты нет⁈ И кем ты станешь⁈ Отбросом⁈ Уклонистом⁈ Кем⁈ Мать с отцом опозоришь⁈
Он молчал.
— Или ты боишься, что убьют⁈ — давил я.
— Ничего я не боюсь! Просто… Просто она не хочет, чтобы я шёл… Понимаешь⁈ Она хочет, чтоб я с ней поехал в Ленинград!
— Да кто она такая, чтобы за тебя решать⁈ Шлендра городская, вот кто!
— Молчи, Паша, — притих он. Глаза его наполнились злостью. Стали такими, какими он на меня еще ни разу не смотрел.
— Ты думаешь, самый умный? — спросил он. — Думаешь, что по-другому никак? Только в армию, а потом в колхоз⁈
— Я думаю, что надо, — сказал я. — Просто надо и всё.
Он сжал зубы. Я видел, как у него ходят желваки под скулами.
— Ты всегда так, — проговорил он сначала тихо, но с каждым словом голос его всё креп и креп, переходя в крик. — Решаешь всё за нас. Будто я и не человек вовсе… А будто палец твой лишний! И всё!
— А ты всегда… — начал я и замолчал.
Он ждал.
Я махнул рукой. Развернулся и ушёл.
Он остался стоять. Не пошёл за мной.
И в этот момент мне стало холодно. Как будто я один остался.
* * *
— Стой… стой… остановись…
— Чего?
— Перевязку поправить надо…
Меня опустили. Земля встретила жёстко. В лопатки уперлись камни. Я почувствовал их через одежду. Каждую неровность.
Кто-то полез к боку.
Я не хотел, чтобы рану трогали. Хотел оттолкнуть его, но не смог. Рука сделалась такой тяжелой, будто была отлита из чугуна.
Когда он коснулся — стало светло. На мгновение. Белым светом.
Потом снова темно.
— Скверно выглядит…
— Я вижу… Но непонятно, глубоко ли.
— Пережмём посильней… давай…
— Держись… — сказал кто-то.
Голос был близко. Очень. Я попытался повернуть голову. Не получилось. Но я узнал этот голос. Он принадлежал Саше.
* * *
Мы стояли у дороги. Конец лета, вечер. Уже прохладно.
Он молчал. Я тоже. Потом он протянул мне сигарету. Я взял. Не глядя. Он зажёг спичку. Мы прикурили от неё по очереди. Затянулись.
Дым был горький. Но почему-то правильный.
Я спросил:
— Проводил?
Саша не ответил сразу. Помолчал несколько мгновений.
— Она от меня с Мишей Горбачем гуляла.
Я затянулся. Выпустил вонючий дым. Сплюнул.
— Бывает.
Он помедлил еще немного. Потом спросил:
— Ты за мной пришёл?
— Мгм.
— Паш… — замялся он, — я хотел…
— Та ладно.
Саша ничего не сказал. Вздохнул.
Я щёлкнул бычком.
— Пойдём домой. Мать переживает.
Он кивнул.
И всё стало как раньше.
* * *
— Держись… Товарищ прапорщик… Ты ж у нас кремень…
— Зараза, поправь ему повязку на голове…
— Ага… Щас…
Голоса тянулись. Плыли. Один накладывался на другой.
— Держись…
Голос Саши.
— Держись…
Кто-то ещё.
Я не мог понять, кто. И это вдруг перестало быть важным.
Потому что он был рядом.
Я это знал.
Я попытался сказать что-то. Не получилось. Но это было уже не важно, ведь я понимал: брат рядом. Рядом, потому что мы стали частью друг друга за всю нашу жизнь. За две моих жизни.
Меня снова подняли.
Теперь это ощутилось как-то легче. Шаги стали ровнее. Качка — мягче.
Где-то впереди что-то щёлкнуло. Раздался звук металла о металл. Голоса стали дальше.
— Давай… сюда…
— Осторожно…
Меня передали. Руки сменились. Я это почувствовал. И в этот момент вдруг стало тихо. Не снаружи — внутри. Как будто всё отпустило. И боль. И тяжесть. Осталась только одна мысль. Чёткая. Упрямая:
«Надо за братом…»
Я за неё зацепился.
И всё остальное ушло.
— Ну и что можете сказать, товарищ старший сержант? — голос прозвучал глухо, словно из-за плотной, сбитой пелены. Я поморщился, чувствуя, как свет припекает лицо, лезет в глаза. От этого движения мне стало больновато.
— Да что говорить, товарищ майор? Рана оказалась неглубокой. Клинок под углом прошёл. Внутреннего кровотечения не было, а значит, и органы не задеты.
— А общее состояние?
— А общее… Ну что? Не сдох он, этот шурави. Но это пока что…
Я распахнул глаза. Одним махом принял сидячее положение, и тут же пришла боль. Она уколола бок, ныла в лице, руках, да, казалось, во всём теле.
Передо мной были люди. Двое. И оказались они не душманскими головарезами, как мне почудилось мгновение назад, а вполне даже… нашими солдатами. Вернее, одним солдатом и одним офицером.
Это был майор Искандаров и фельдшер Вася Чума. Оба уставились на меня удивлённо. Даже майор округлил глаза.
— Товарищ прапорщик, да вы чего? С дуба рухнули⁈ — тут же кинулся ко мне Чума, — лежите-лежите… Не то швы разойдутся!
Чума захлопотал вокруг, помог мне улечься на место.
Не сразу понял я, где нахожусь. Пока Чума укладывал мою голову на подушку и поправлял одеяло, я медленно сообразил, что нахожусь в офицерской землянке, на своей собственной койке.
— Покой вам нужен. Покой, — бухтел обычно молчаливый фельдшер, который сделался сейчас похожим на курицу-наседку, — сил вам надо набираться, товарищ прапорщик. А то скоро повязку менять. А это для вас будет то ещё… дельце. Если в сознании останетесь.
— Хватит, Вася, — с трудом проговорил я, расслабляя шею и укладывая голову, — я сам. Будь другом, не мельтеши перед глазами.
Собственный голос мне показался чужим. Каким-то хриплым. Потом дошло, что сел после того, как меня чуть дух не придушил.
Чума схватил судно со старыми, грязными от сукровицы повязками, попросился у Искандарова выйти, и убежал, когда тот разрешил. Разведчик, тем не менее, остался сидеть на табурете у моей койки.
— Ну
