Позывной: "Дагдар" - Артём Март
А потом он сжал и кривые, грязные пальцы у меня на горле. Сжал и надавил, перекрывая кислород. Я вцепился ему в руки, пытаясь разжать пальцы. Когда не смог этого сделать, стал рвать его кожу ногтями. Он замычал от боли, но не отпустил.
Я почувствовал, как темнеет в глазах. Как трескается запёкшаяся кровь на лице, когда я стараюсь не опускать веки. А потом сделал то, что пришло мне в голову первым. Пришло внезапно и неожиданно. Мысль эта будто бы вспыхнула ярким пламенем и тут же стала гаснуть вместе с угорающим от недостатка кислорода сознанием.
Я дёрнул рукой, почти сразу наткнулся на нож, торчащий в боку. Понял это потому, как больно стало, когда я его задел. Когда я схватил его и вытащил из раны, сделалось ещё больней. Но я не повёл и бровью.
И тогда я ударил. Ударил наугад, не зная, куда попаду. Душман вздрогнул, когда лезвие вошло ему в тело. Я это почувствовал. Знакомое ощущение ни с чем не перепутать.
И тем не менее он не отпустил, но хватка его на миг ослабла, позволив мне тяжело, сипло вздохнуть больным горлом.
Я провернул нож в ране.
Дух вскрикнул, отпрянул, упал на спину и принялся стонать и корчиться от боли.
А я просто лежал. Лежал и глотал ртом воздух, чувствуя, как, несмотря ни на что, медленно падаю куда-то глубоко-глубоко. Как с каждой секундой сознание моё угасает всё сильней.
А потом наступила темнота.
Глава 21
— Мужики! Мужики, вот он! — крикнул кто-то. Голос казался знакомым и не знакомым одновременно. Он был высоковатым, почти мальчишеским. И всё равно звучал глухо, как через вату.
— А… Сука… Ты глянь, на нем места живого нету! — другой, низкий, хрипловатый. Голос человека, которого… Которого я когда-то знал. Очень давно знал. В нём звучали злые нотки. Злые, от собственной беспомощности.
Я почувствовал, как вокруг засуетились. Услышал, как хрустит листва под чьими-то сапогами. Уловил колебания воздуха от того, что кто-то появился рядом. Ощутил, как меня кто-то касается. Или… нет.
— Окуратней! Раненый он! Зараза… Кровищи-то сколько…
В какой-то момент мне показалось, что нет вокруг никого живого. Что это какие-то призраки тянут ко мне свои руки. Хватают. Хотят куда-то утащить.
— Переверни его… аккуратно…
— Ай… Сука…
— Да аккуратно, ты, мля!
Призраки тронули меня. Или… Это были не призраки. Я не понимал.
Взяли сначала за плечо. Потом постарались приподнять голову. И тут в бок ударило.
Не резко — глубоко. Как будто внутри что-то сдвинули не туда, куда надо. Я дёрнулся, но дёрнуться-то толком и не смог — тело не слушалось. Только где-то внутри сжалось всё, и воздух сам собой вышел сквозь зубы.
— Тихо… тихо…
— Он реагирует, товарищ капитан! Видите? Реагирует!
— Вижу-вижу. Горохов, перевязка есть? Быстрей-быстрей. Товарищ старший лейтенант! Прапорщик Селихов ранен! Помощь нужна, срочно!
— Бок… смотри бок… — шептал кто-то совсем рядом. Голос тихий, хрипловатый. Какой-то шелестящий, как у бойца с позывным Фокс, которого я знал когда-то давно. В прошлой моей жизни.
— Сука… Вижу. Кровь еще сочится, надо тампонировать…
Я попытался вдохнуть. Не вышло.
Вместо воздуха в грудь вошла боль.
Мысль мелькнула — короткая, чужая: «живой».
И тут же ушла.
* * *
Пыль стояла столбом.
Сухая, тёплая, по-кубански летняя. Она липла к лицу и губам.
Я уже дрался. Сам не помню, из-за чего. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то толкнул — и понеслось. Кулаки, крики, чумазые, мальчишеские лица вокруг. Лица злые, оскаленные, как у щенков-подростков, устроивших свару.
Я ударил одного. Он отшатнулся. Второй полез сбоку.
Саша стоял чуть в стороне. Я видел его краем глаза — он не лез. Смотрел ровно так же, как и всегда, когда вокруг меня завертится. А вертелось часто. В школе было много мальчишек с характером.
— Не лезь, — сказал я ему, кажется. А может быть, просто подумал, чтобы он не лез.
А потом кто-то меня схватил сзади, и я пошатнулся. И в этот момент Саша двинулся.
Без крика. Без слов. Просто влетел в эту кучу, как будто его туда втянули.
И сразу стало легче.
Потому что мы были вдвоём.
* * *
— Держи его, Клещ… да держи ты, мля! Видишь? Вырывается!..
— Да держу-держу… От зараза… Едва живой, а всё равно упирается… От прапор, харя твердолобая…
— Упирается, значит выживет.
— А куда ему деваться?
— Кровь… твою мать… Крови сколько…
Меня перевернули.
Я понял это не сразу — боль пришла раньше. В боку словно расковыряли всё заново. Горячо стало. Слишком горячо.
Я открыл рот. Не чтобы закричать — просто потому что иначе не получалось. Воздуха всё так же не было.
— Тихо… тихо…
— Живой он… держится… Пихта, глаз у него хоть цел? Глянь.
— Дайте чем подсветить.
На миг я почувствовал чьи-то холодные пальцы на лице. Потом, сквозь непроглядную тьму проступило пятно света. Оно появилось на пару мгновений и так же быстро исчезло.
— Цел, нормально всё. Но шрам, кажись, останется.
— Да бог с ним… Со шрамом…
— От сука… Ты посмотри на этих духов… — сказал кто-то и осекся. — Это он их один? Ножом?
— Не отвлекайся, Клещ. Дай еще ИПП.
* * *
Мы сидели на корточках за сараем.
Тени уже длинные, вечер.
У меня губа разбита, кровь подсохла. У Саши — нос. Он всё время смешно шмыгал им, пытаясь избавиться от запёкшейся в носу крови. Морщился.
— Это ты начал, — сказал он. — Ну зачем ты к Ливанову полез? Что, не знаешь, какой он, этот Ливанов?
— Да иди ты… — ответил я.
Он посмотрел на меня, потом отвернулся.
Из-за угла вышел наш дед. Вышел так, будто нас и искал. И увидел обоих. Побитых. И как заорет, мол, опять я за своё. Опять мол, побил соседского мальчишку Ваню Ливанова. Мол, родители уважаемые люди в станице, а я себя как шантропа веду. Не чета младшему брату, который молодец и отличник. А я, вы посмотрите, и его в свои делишки втягиваю.
Я уже открыл рот, чтобы оправдаться, по-мальчишески. Перед человеком, которого знал, любил и уважал.
Саша ответил ему раньше:
— Это я всё начал, деда. А Пашка… Пашка на них из-за меня полез. Чтобы заступиться.
Я повернулся к нему. Посмотрел полными удивления глазами. А Сашка на меня не смотрел. Он просто сказал это — и всё.
Дед начал ругать нас обоих.
А
