Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник
— Сирота я, — ответил Сидор. — Никого нет.
— Значит, им и вовсе не найти тебя, если сидеть тихо. Ты что умеешь?
— Поваром могу быть. Дом вести смогу, но лучше без сада, в земле копаться — не мое это. Вот такие у меня таланты, — виновато развел он руками. — Других нет.
— Но ты же у Григория не этим занимался? — спросил Абашидзе.
— Что, есть нужда в переправке больших сумм денег? — Сидор даже подался вперед немного, и сам почувствовал непонятно почему нарастающий гнев. — Меня об этом попросил мой товарищ, и я его уважил. Стыдного в этом не вижу ничего. Всё, извини, — он перевел дыхание и уставился на дрожащие руки. — Сам не знаю, что на меня нашло...
— А ты понимаешь, что это теперь с тобой навсегда? — тихо спросил Антоний. — И когда убийца умрет, легче всё равно не станет?
— Легче, может, и не станет, — спокойно глядя в единственный зрячий глаз собеседника, ответил Сидор. — Но поверь: мне гораздо тяжелее от того, что он еще жив.
— Нахватался ты там, на юге, — проворчал архиепископ, впрочем, вовсе не показывая недовольства. — Научился красивости говорить. Завтра приходи, только не сюда... Знаешь Козловскую улицу, здесь недалеко?
— Знаю, квартиру твою видел, — ответил Сидор. — Туда подойти?
— Много ты чего знаешь, — так же ворчливо заметил Антоний. — Там ГПУ на каждом углу своих людей понаставило. Нечего тебе у меня дома делать. Через два дома, красный фасад, восьмая квартира. Спросишь Каминского, Андрея. Дальше с ним, у меня опасно.
***
Каминский оказался ничем не примечательным блондином с лохматой бородой, полноватым, на пол головы ниже Сидора. Всех слов между ними было сказано с десяток, наверное. В основном «иди за мной, не отставай». Через три часа Сидор Осипов был принят на работу поваром у какого-то Тимофея Тарасовича, руководившего трестом с длинным непроизносимым названием. Жена ответственного работника тихо умирала от скуки дома, но применять единственное лекарство от безделья не хотела, считая это недостойным своего положения. В отличие от повара, плотно занявшего кухню и не терпевшего никаких поползновений на свою территорию, протиравшие пыль в остальных четырех комнатах девицы на месте не задерживались. Причиной тому были, с одной стороны, так и не определившиеся требования хозяйки по уборке, а с другой — стремление хозяина овладеть всеми попавшими в поле зрения женщинами, невзирая на возраст и внешность. Так что Сидор, устав их запоминать, про себя называл Олесями, по имени первой, которую здесь застал.
Требования к еде как раз оказались самыми простыми. Никаких изысков: борщ, котлеты, картошка, изредка вареники. Лишь бы было сытным и свежим. Какие-то приправы или другие способы улучшить вкус оставались незамеченными. Но гости Тимофея Тарасовича повара ценили, и в блокнотике у него скопилось штук пять адресов, где его хотели бы принять на работу.
Вести о Кобулове приходили. Всё-таки чекист не был клиентом бухарских евреев. Так что ничего не мешало им взять заказ и раз в месяц присылать на киевский почтамт, до востребования, сведения о том, где Амаяк Захарович есть и что вокруг него творится. По всему выходило, что просто так к нему не подойдешь, потому что даже в сортир тот ходит с охраной. Второй из оставшихся в живых, Александр Андреев, из виду пропал и пока найти его не получалось.
В тридцать третьем Тимофея Тарасовича арестовали за растрату и Сидор перешел в другую семью. А потом в третью. И в четвертую. В тридцать седьмом он даже дал себе время отдохнуть: аресты начальников поперли с необычайной скоростью, и про поваров с домработницами на время забыли, не до того было. А потом всё улеглось, устаканилось, и он вновь приступил к приготовлению простых и незамысловатых блюд — выжившие и возникшие на месте старых хозяева жизни всё еще предпочитали борщ и пампушки, никакой иностранщины.
В тридцать восьмом Сидор пережил истинное потрясение, увидев воочию, как Кобулов чуть не под руку с Никитой Хрущевым, которого он кормил десятки раз, садится в машину у наркомата внутренних дел. О переезде врага в Киев ему сообщили, но вот так — увидеть почти рядом, в паре десятков шагов...
Бросаться с голыми руками Сидор не стал: количество охраны возле этих двоих было таким, что надежду на успех давал только снаряд из пушки, или, на крайний случай, пулемет. Ни того, ни другого под рукой, к сожалению, не оказалось.
Призрачная надежда, что Кобулов придет в гости к его теперешнему работодателю, так и осталась маревом: через несколько месяцев чекист отбыл в Берлин, по нынешним временам недосягаемый.
Антония за все это время он видел трижды. Советская власть старика из своих цепких рук не отпускала и тот просто запретил Сидору приближаться к нему после того, как вышел на свободу. Очередной арест кончился условным сроком, почти домашним арестом. Богомольные старушки поговаривали, что своего учителя не дает в обиду сам Сталин, но так ли это было на самом деле, никто не знал.
***
Может, он так и пребывал бы в своем выжидающем полусне, но всё повернулось враз. Как-то под утро, ворочаясь от не отпускавшей даже ночью июньской жары, Сидор окончательно проснулся от близкого грохота, после которого с противным скрежетом лопнуло оконное стекло. Натянув штаны и выбежав на улицу, он увидел, что соседний дом укоротился на один подъезд, вместо которого теперь высилась груда дымящихся развалин.
Глава 18
Роту, наконец-то отвели на отдых и пополнение. Не роту, конечно, а то, что от нее осталось. Меньше половины. Да еще вон, накануне отхода окруженцы прибились, тридцать два человека. Было тридцать пять, но троих побило немецкой миной, в самый последний момент, уже когда снимались с позиций. Обидно, наверное, помирать им было. Двое, может, и не почувствовали ничего — их мгновенно разорвало в клочья, а вот третьему, рыжему татарину Степе, точно было досадно: умирал он минут пять, не меньше, посекло живот, и он тихонечко подвывал всё слабеющим голосом, пока не кончился. Чужие люди, а жалко, ведь вышли уже к своим, через холод и голод, а тут оно, видишь, на пороге прямо...
Случилось
