Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник
— Хватай носилки за ноги, — буркнул Венедикт. — Да не так, дурило, спиной к мертвецу, ты ж вперед пойдешь!
Сидор взялся за вытертые до металла ручки носилок, по команде приподнял свой край и они понесли тело на улицу под равномерное хэканье старика. Скорее всего, помня о еще не перешедших в его карман деньгах, сторож на судьбу не жаловался. Поставили носилки на арбу, Венедикт с неожиданной прыткостью взобрался наверх и подвинул их ближе к середине.
— А гроб? — требовательно спросил Сидор, оглядываясь по сторонам в поисках главного после покойника участника похорон.
— На месте уже всё, — усмехнулся сторож, спрыгнув на землю и отряхивая руки. — Венедикт Аполлинарьевич тут целый день как белка в колесе. Хватайся, не стой!
Так они и пошли: арба с тянущими ее двумя мужчинами и широко шагающий сзади священник, подобравший рясу повыше, чтобы не запылилась, с зловеще выглядевшим в лучах заходящего солнца черным ученическим портфелем. Благое дело, до могилы оказалось рукой подать — каких-то сотни четыре шагов, вряд ли больше. Гроб, простой, бедняцкий, из сучковатых некрашеных досок, стоял рядом с холмиком глины, таким свежим, что чуть напитанный влагой грунт не успел еще просохнуть, разве что на верхушке белел высохший пятачок. Два сиротливых холмика веревок грязными змеями сплелись возле крышки. Сидор заглянул в яму. Чуть меньше обычной глубины, но не сильно, так что заподозрить сторожа в том, что хоронят для заказчика, а потом выроют и вернут на место, повода не было.
Носилки с Трифоном стащили на землю и на счет «три» тело рывком переместили в гроб. Сидор недовольно поморщился отсутствию хотя бы опилок внутри, но сейчас хорошо было уже то, что и так удалось похоронить товарища, а не думать потом о лежащем в общей могиле трупе, сдавленном со всех сторон неизвестно откуда взявшимися соседями.
Отец Николай зажег свечу, огонек которой слегка покачивался под легким ветерком, и начал читать отходную. Сторож постоял немного рядом с Сидором, пару раз перекрестился, и отошел назад ждать. Священник не торопился, слова не глотал и не пытался выиграть время скороговоркой. Остановился только раз, когда свечу задуло ветром и пришлось поджигать заново.
Сидор под конец слушать перестал, убаюканный мерным говором молитв, только крестился раз за разом и бил поклоны, так что даже немного растерялся, когда отец Николай кашлянул, чтобы вернуть его на землю. Венедикт выудил откуда-то молоток и кивнул на гроб:
— Прощайся, пора.
Сидор подошел, поцеловал Трифона в холодный, вовсе не похожий под губами на человеческий, лоб, поправил нательный крест, сбившийся набок и оглянулся на сторожа. Тот уже поддерживал одной рукой крышку гроба, так что Сидору оставалось только подхватить ее с другой стороны.
Венедикт быстро наживил по углам четыре гвоздя, орудуя ржавым молотком. И только после этого забил их, тратя по два-три удара.
— Приходилось? — спросил сторож у Сидора, кивая на верёвки.
— А? — рассеянно откликнулся он, и тут же ответил: — Бывало.
— Давай тогда, ты на голову, я на ноги.
Они подтащили гроб поближе к краю могилы и продели веревки. Спуск прошёл почти без происшествий, один только раз у Венедикта веревка скользнула чуть больше, чем надо, в самом конце, и гроб глухо стукнулся углом о дно ямы.
Молча взялись за лопаты и начали закрывать могилу. В какой-то момент Сидор заметил, что священник не ушёл, а так и стоит, опираясь спиной на арбу. Забросали яму быстро: глина была только сверху холмика, потом пошёл почти один песок.
Получив, наконец, свои деньги, Венедикт схватил арбу, повесил на дышло фонарь и чуть не бегом двинулся в сторону своей хибары.
— Погоди! — остановил его Сидор, и сторож, бурча что-то, несколько шагов ещё тормозил разогнавшуюся повозку. — Слышь, Аполлинарьевич, на тебе сверху две сотни, крест поставишь. Гордеев Трифон Матвеевич.
— Ладно, — недовольно проворчал Венедикт, но деньги спрятал так быстро, что Сидор даже не понял, в какой карман. — Всё? Тогда прощай. Я тебя не видел и знать не знаю, — и, снова схватившись за оглоблю, потащил поскрипывающую и позвякивающую лопатами арбу.
Отец Николай, про которого Сидор почти забыл, вынырнул откуда-то на освещенный луной участок.
— А ты чего остался? — грубовато спросил Сидор.
Разговаривать сейчас с кем бы то ни было не хотелось. А имелось желание вернуться в маленький Лидин домик, помыться и лечь спать. А с утра выбираться отсюда. Толку с того, что главарь в далёкой Персии, занят дележкой безхозного теперь золотого пирога? Если про шофера не донесли, посчитав убийство никак не связанным с начальником, то про осетина уж всяко доложат.
За нахлынувшими мыслями Сидор не расслышал, что ответил священник, а потому переспросил, когда звук голоса вырвал его из раздумий.
— Я говорю, ждал тебя, — повторил отец Николай. — Пойдём со мной, побеседовать надо.
— Ещё на церковь пожертвовать? — рассеянно спросил Сидор, вынимая из кармана бумажник. — Сейчас, подожди...
— Спрячь ты свои деньги! — раздражённо прикрикнул священник. — У тебя в голове ничего больше не осталось? — было видно, что он раздосадован предложением, будто взрослый ребячьей глупостью. Дернув Сидора за рукав, отец Николай широко зашагал, не оглядываясь, и даже слабый свет луны не мог помешать его быстрой поступи.
Сидор, устыдившись своего барского поведения, пошёл за ним, сначала медленно. А потом всё больше ускоряясь, пытаясь шагать в такт хлопающим по пяткам отца Николая сандалиям.
Тот привёл его в какой-то пустой двор. Окна небольшого домика отсвечивали луну, но изнутри не светились, отчего можно было подумать, что там так же безлюдно, как и во дворе. Священник, пошарив над дверным косяком, отпер замок и позвал Сидора, заходя внутрь. Пошуршав спичечным коробком, отец Николай зажег керосиновую лампу и подвинул её на середину дощатого стола. Сидор отметил и закопченное донельзя стекло, надколотое сверху, и неухоженность маленькой комнаты, рассмотренной в ненадёжном свете — на топчане, давно просящемся на покой, горным хребтом валялся тюфяк с торчащим из дыры пуком соломы, да и щели между рассохшимися досками стола доходили до неприличной ширины в палец.
— Сюда садись, — скомандовал священник, показывая на колченогий табурет, и, дождавшись, когда Сидор сядет на возмущенно скрипнувшую сидушку, примостился напротив него, с другой стороны стола. — Говори, — таким же, не предусматривающим отказа голосом, продолжил он.
— Что тебе говорить-то?
