Позывной: "Дагдар" - Артём Март

Юнус стиснул зубы.

— Всё равно повезло, — упрямо пробормотал Фархад. — Если бы они пошли сразу, нам бы пришлось драться.

— А ты хотел? — спросил Юнус.

Фархад не ответил. Только сглотнул и отвернулся.

Жажда сушила рот. Язык прилипал к нёбу. Юнус провёл им по потрескавшейся губе и почувствовал вкус соли и пыли. Воды хотелось так сильно, что от одного воспоминания о фляге свело челюсть. Под языком принялась скапливаться слюна.

Он потянулся было назад, нащупать ремень, и тут же понял — ничего нет. Его фляга осталась ещё у старой стоянки, куда Шер-Ага пришёл за ними. У Рашида была своя, но пустая. У Фархада — одна на троих. Вернее, должна была быть.

— Дай воды, — сказал Юнус, не повышая голоса.

Фархад замер. Потом неловко перевернулся на бок, полез к ремню. Пошарил. Ещё раз. Лицо его медленно изменилось. Вытянулось. Побелело под слоем пыли.

— Я… — начал он.

Юнус уже понял.

— Потерял? — спросил он тихо.

Фархад кивнул. Не сразу. Будто шея у него одеревенела.

— Наверное, когда бежали… Я… Я не заметил…

Рашид тихо пробормотал себе под нос мерзкое проклятье.

Фархад втянул голову в плечи. Втянул так, будто ожидал удара. Или ругани. Но Юнус не стал ни бить, ни кричать. Только устало выдохнул через нос.

— Сиди, — сказал он. — Я возьму у Шера.

Фархад было дёрнулся.

— Не ходи, — шепнул он. — Они… смотрят.

Юнус и сам это знал. Но жажда уже царапала горло так, что стало всё равно.

Он поднялся. Колени на миг подломились, пришлось упереться ладонью о камень. Плечо тут же стрельнуло болью. Он зажмурился. Переждал. Потом выпрямился и пошёл.

Шёл медленно. Не потому, что хотел подкрасться. Просто быстро не получалось. Ноги налились свинцом. Паколь, мокрый от пота и сырого тумана, сидел неудобно. Давил на лоб. Казался лишним, как и автомат, как и весь этот холодный, грязный мир вокруг. Он обошёл валун, спустился на пару шагов ниже и услышал голоса.

Шер-Ага сидел под выступом скалы на расстеленном одеяле. Рядом с ним на корточках устроился один из его людей — сухощавый, жилистый, с вытянутым, словно лошадиным, лицом и реденькой, но длинной бородой. Юнус его не знал. Тот говорил быстро, вполголоса. Шер слушал, щуря глаза, и время от времени коротко кивал.

Юнус уже хотел окликнуть их, но шаг сам собой замедлился. Потом и вовсе остановился. В голосе незнакомца было что-то такое, от чего внутри у Юнуса стало холодно.

— … если американец выкинет что-нибудь снова, — сказал тот, — Махди всё равно заплатит. Он сам обещал. Хоть за женщин, хоть за мальчишек. Сказал — любого товара возьмёт, лишь бы быстро.

Шер-Ага хмыкнул. Низко, довольно.

— Ему теперь деваться некуда, Бахтиёр. Американец убил нашего на глазах у Махди. Прямо при всех. Убил, пока хозяин стоял рядом и ничего не делал. После такого либо платишь, либо ссоришься. А Махди ссориться не хочет. И желает сохранить лицо. Умный жирный боров.

— Странно, что наш главный согласился на его условия, — с некоторым сомнением проговорил моджахед, названный Бахтиёром. — Странно, что не приказал просто прирезать жирдяя. Людей у него мало.

— Карим-баша умный человек, — сказал Шер-Ага. — Аллах наградил его недюжинной мудростью. Он понимает, что так или иначе, с Махди придётся торговать. И Махди тоже понимает, что от нас ему никуда не деться. Купить плохих рабов по цене отменных — приемлемый выход для всех.

Юнус замер. Даже дышать перестал.

Бахтиёр наклонился ближе.

— А если в кишлаке успеют поднять шум? Там же не все старики с женщинами и детьми. Мужчин тоже немало.

Шер-Ага махнул рукой.

— Потому и был обстрел. Пока шурави таращатся на свои холмы и считают мины, наши уже внизу. Кто дёрнется — того прирежут. Кого успеют — свяжут. Потом пригоним в лагерь. Оттуда — к Махди.

У Юнуса что-то тяжёлое шевельнулось в животе. Сначала он даже не понял, что именно почувствовал. Не страх. Не ярость. Что-то гуще. Темнее. Будто внутри него медленно разворачивалась огромная, липкая змея.

И вместе с этим чувством приходило понимание. Никакого джихада во имя Аллаха здесь нет. Нет желания выгнать шурави из этих мест. Есть лишь одно стремление — поправить свои дела за счёт жизней тех, кто живёт в Чахи-Абе.

Юнус не понимал, о каком американце идёт речь. Не знал он и кто такой Махди. Понимал лишь то, что его дому грозит опасность. Опасность от таких же мусульман, как и он сам. А ещё — что его обманули. Снова.

— А эти? — спросил Бахтиёр. — Молодые. Твои новые моджахеды.

Шер-Ага тихо засмеялся. Так смеются, когда говорят о глупом ребёнке или об осле, который сам сунул голову в ярмо.

— Эти уже никуда не денутся, — сказал он. — Особенно их главный. Как его… Юнус. Слепой щенок. Думает, идёт мстить за друзей. Пусть думает. Пока ему полезно.

Бахтиёр усмехнулся тоже.

— Если узнает?

— Не узнает, — отрезал Шер. — А если даже узнает, то что он сделает? Куда денется? К шурави побежит? Или в свой кишлак? Что так, что иначе, он будет не жилец. К тому же…

— М-м-м? — вопросительно промычал Бахтиёр, когда Шер-Ага замолчал на мгновение.

— К тому же я думаю, что, даже узнай он о чём-то, ему просто не хватит духу что-то сделать. Посмотри на него, Бахтиёр. Он и его мальчишки — что овцы в загоне. Безмолвные и послушные. А такие люди нам тоже нужны.

У Юнуса пальцы сами собой сжались на ремне автомата. Так сильно, что суставы заболели. Он стоял неподвижно, но всё тело его будто налилось каменной тяжестью. В ушах шумело. Не от ветра. От крови, заколотившейся в висках.

Значит, всё это… Все слова Шера про общую беду, про врага, про дорогу, про джихад… всё было ложью. Грязной, дешёвой, базарной ложью. Обстрел заставы — не месть. Не удар по шурави. Не священная борьба. Просто дымовая завеса. Шум. Уловка, чтобы тем временем внизу, в Чахи-Абе, хватали людей, как скот.

Его людей.

В его кишлаке.

Юнус почувствовал, как к горлу подступает горячий ком. Ему захотелось шагнуть вперёд. Вскинуть автомат. И разрядить весь магазин в широкую спину Шер-Аги, пока тот сидит и бормочет своим хриплым голосом про мальчишек и женщин, словно про баранов на продажу.

Но он не двинулся.

Ноги не слушались. Или, может, наоборот — слушались слишком хорошо. Потому что где-то глубоко внутри, под яростью, уже поднимался другой, холодный голос: сдвинешься с места — умрёшь. Выстрелишь — и умрёшь. И Рашид