Позывной: "Дагдар" - Артём Март
— Вижу, — подтвердил я.
Я присмотрелся. След был смазанный, но характерный. Наш. Солдатский сапог. Каблук, носок, даже кромка подошвы узнавалась.
У Горохова в голосе вдруг появилось что-то живое. Не радость даже, а жестокая, жадная надежда.
— Он тут был, — сказал он. — Наш тут был. И ушёл сам.
— Или его уводили, — заметил Чеботарёв негромко.
— Нет, — покачал головой Горохов. — Не тут. Тут он стоял. Давил. Смотри — глубина. Значит, опирался крепко. А потом…
Он повёл светом дальше, вдоль стенки окопа, и я вдруг сам увидел цепочку уже слабых, но читаемых отпечатков. Один. Второй. Третий. Вверх по склону, прочь от поста.
В этот момент наверху послышались быстрые шаги, и в окоп спрыгнул Мула с сумкой рации через плечо и мокрыми от пота волосами под панамой.
— Товарищ прапорщик, — проговорил он вполголоса, но торопливо. — Застава на связи.
Я протянул руку. Он передал мне гарнитуру.
— Рубин-1 на связи. Приём, — сказал я тихо.
В динамике зашипело. Потом донёсся голос Зайцева. Глуховатый, напряжённый.
— Рубин-1, это Рубин главный, слышишь меня? Приём.
— Слышу. Приём.
— Ускоряйтесь там. У нас, кажется, в кишлаке какая-то чертовщина начинается. Приём.
Я чуть нахмурился.
— Что у вас там? Приём.
— Не понятно пока. В Чахи-Абе стрельба слышна. Повторяю: в кишлаке стрельба. И зарево какое-то есть. То ли пожар, то ли ещё что. Слишком далеко, не разобрать. Мы не дёргаемся, наблюдаем. Но ты там не копайся до утра, как понял? Приём.
Я молчал секунду. Почувствовал, как Горохов и Чеботарёв смотрят на меня.
— Понял, — сказал я. — Работаем.
— Если что найдёшь — сразу доклад, как понял? Приём.
— Есть сразу доклад. Конец связи.
Рация треснула и замолчала. Я вернул гарнитуру Муле. Тот сразу полез наверх, к остальным.
— Чего там? — хрипло спросил Горохов.
— В кишлаке стреляют, — ответил я. — И, возможно, что-то горит.
— Твою мать… — выдохнул Чеботарёв и впервые за всё время посмотрел не на мёртвого, не на землю, а куда-то вниз, сквозь камни и склон. Туда, где за переломом местности лежал Чахи-Аб.
Горохов же только сильнее впился взглядом в следы.
— Не до кишлака сейчас, — сказал он глухо. — Вот. Смотри.
Он вылез из невысокого окопа. Встал на одно колено на краю, посветил фонарём дальше, уже за край окопа. Я выбрался следом. Хромов тоже полез, недовольно кряхтя. Чеботарёв поднялся последним.
Горохов медленно вёл лучом по земле. По камням. По кустам сухой колючки. И вдруг свет замер. Замер ниже по склону, где начинался низкорослый лесок из молодых, кривых деревьев.
— Судя по направлению подошв… туда, — сказал Горохов. Голос у него был уже другой. Жёсткий. Собранный. — Он туда ушёл.
Горохов посмотрел на меня.
— Фокс это, понимаешь? Фокс живой. Нам надо за ним. Надо его вытаскивать.
Я ничего не ответил сразу. Только смотрел на тёмный лесок, в котором, вполне может быть, скрылся Фокс. Однако странным было то обстоятельство, что он не вернулся на заставу, раз выжил. Возможно, был ранен. Из сил выбился. А возможно…
— Ну что, прапор? — спросил Хромов у меня за спиной.
Я не обернулся.
— Долго вы тут ещё копошиться собрались? — продолжил Хромов. — Слыхал, что тебе твой командир сказал? Быстрее надо. А значит — пошли скорей наверх, где духи с миномётами сидели.
— Какой наверх? — нахмурился Горохов, вставая на ноги. — Нам туда, вниз, к леску!
— Ты чего раскомандовался, сержантик? — зло, хрипловато спросил у него Хромов.
— А того! Нашего эвакуировать надо! Он там где-то, в лесу сидит!
— У тебя какой приказ⁈ — Хромов приблизился к Горохову так, что, казалось, сейчас схватит его за грудки. — Тебе что твой командир делать приказал⁈
— Тихо всем, — поднялся я.
Горохов и Хромов уставились на меня.
— Сейчас командир здесь я, — проговорил я, награждая сначала Горохова, а потом и Хромова своим холодным взглядом, — а потому…
Я повысил голос, чтоб все слышали.
— А потому, группа, слушай мою команду!
* * *
Они залегли в распадке, тесном и каменистом, будто нарочно выеденном водой между двумя гребнями. Сверху его почти не было видно. Только редкие кусты колючки торчали по краям, да серые валуны проглядывались во мгле, как кости давно мертвого зверя.
Юнус сидел на корточках у камня и тяжело дышал. В груди всё ещё колотилось после бегства. Ноги дрожали. Уже не от страха. От усталости.
Хотя шурави он боялся. Очень боялся. Он помнил, как умело они сражаются. Помнил, какой мощью располагает их оружие. Помнил ещё по Шинкараю. Помнил, хотя никогда бы в жизни не признался в собственном страхе ни себе, ни кому бы то ни было ещё.
Плечо у него ныло. Ныло неприятно, тупо. Упал, когда им приказано было уходить. Торопился скрыться.
Рядом, опираясь спиной о склон, сидел Рашид. Лицо у него было серое, губы пересохли. Он то и дело облизывал их, но это не помогало.
Фархад лежал ничком, уткнувшись лбом в согнутую руку, и дышал так шумно, будто всё ещё взбирался на гору. Чуть поодаль, под другим камнем, расселись люди Шера-Аги. Они отдыхали не вместе с Юнусом и его людьми. Сидели отдельно. Как хозяева, вынужденные терпеть рядом с собой чужих собак.
Юнус это заметил сразу, ещё в лагере. Замечал и теперь. Люди Шера не говорили с ними без нужды. Не шутили. Не делились едой. Смотрели коротко, исподлобья, будто оценивали, сколько ещё времени можно терпеть это навязанное соседство. Один из них, рыжебородый, с перебитым носом, вообще сплюнул в сторону Юнуса, когда проходил мимо. И не скрывал, что сделал это нарочно.
— Повезло, — тихо сказал Рашид, не глядя ни на кого. — Шурави не пошли за нами сразу.
Фархад приподнял голову.
— Может, и не пойдут, — проговорил он с надеждой, которой сам, кажется, не верил. — Им сейчас не до нас. Они пост потеряли, потом обстрел… Может, сидят там, как крысы, и дрожат.
Юнус поднял на него глаза. Смотрел долго и холодно.
— Шурави не дрожат, — сказал он хрипло. — Они запоминают. А потом приходят.
Фархад отвёл взгляд. Пальцы его шарили по земле, перебирали мелкие камушки, как чётки. Рашид молчал, но по тому, как ходили желваки у него под скулами, Юнус видел — тот тоже не обманывается.
Сверху, далеко, за гребнем, бухнуло что-то тяжёлое. Глухо, как кулак по сырому мясу. Ещё одна мина легла где-то на старой позиции. Потом ещё. Шурави всё-таки работали по склону, добивая то место, откуда по ним стреляли люди Шера-Аги меньше двадцати минут назад. Поздно. Шер-Ага увёл своих сразу. Бросил миномёты, бросил всё, что не унести на горбу быстро. И
