Позывной: "Дагдар" - Артём Март
— Вот эту что ли? Разобранную?
— Ну, — Он отодвинул рацию вместе со всеми деталями подальше от себя. Растерянно добавил: — это глубокая настройка
— Я вижу, — сказал я суховато. Потом глянул на радиста — Да. Я по делу. Список трофеев надо в штаб передать. Пусть скажут, что с этим делать.
Я положил листок перед ним. Каширин схватил его, закивал, забормотал:
— Конечно, конечно, товарищ прапорщик! Всё сделаю, в лучшем виде. Сейчас, только… только настрою частоту и…
Он говорил и говорил, а глаза его всё время косились на ящик. Пальцы нервно теребили край листа, мяли бумагу.
Я молчал. Смотрел на него.
Он почувствовал этот взгляд, замер. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.
— Юра, — сказал я спокойно. — Что ты там прячешь?
Он побледнел. Мгновенно, как лампочку выключили. Лицо радиста стало серым.
— Где? — переспросил он, делая вид, что не понимает. — А, это… это так, запчасти… Схемы… Ничего интересного, товарищ прапорщик, служебное, личное…
— Покажи.
Между нами повисла пауза. Каширин замер секунд на пять, не меньше. Я слышал, как гудит аппаратура, как где-то за стеной скребётся мышь.
Потом Каширин выдохнул. Шумно, обречённо. Открыл ящик, достал небольшую жестяную коробку из-под чая. Поставил на стол, открыл крышку.
— Это… это моё хобби, товарищ прапорщик, — сказал он тихо, виновато. — Я понимаю, что нельзя, но… посмотрите, это же просто безделушки. Для души. Никакого криминала.
Я наклонился, заглянул в коробку.
В ней, в аккуратных ячейках из картона, лежали патроны. Разные. Длинные винтовочные, короткие пистолетные. Латунные гильзы тускло поблёскивали в свете лампы, стальные матово отсвечивали.
Каширин, видя, что я рассматриваю его коллекцию, расслабился. Даже оживился как-то. Начал говорить — сначала осторожно, потом увлечённее, забывая о страхе:
— Вот это американский 30−06, для «гаранда», ещё со Второй мировой. У пастуха в Чахи-Абе выменял на соль. А это наш, 7.62×54R, но гильза латунная, редкость. Вот ещё. Видите клеймо? Английский 303. А этот, видите, ободок у шейки? Пакистанский 7.62 НАТО, у них своё производство, качество так себе, пуля болтается. А вот китайский — для АК, 7.62×39, штамповка грубая, но патрон как патрон, бьёт исправно…
Он говорил с такой страстью, что лицо его на минуту стало живым. Даже настоящим. Всякая суетливость исчезла из его выражения. Оно сделалось увлечённым, почти счастливым.
Я слушал, кивал, разглядывал коллекцию. Потом полез в карман. Достал патрон. Тот самый патрон, что я нашёл в своей каптёрке ещё в первые дни после приезда. Когда заподозрил, что кто-то рылся у меня в каптёрке без моего ведома.
Я повертел его в пальцах, положил на стол рядом с коробкой.
— Отличная у тебя коллекция, Юра, — сказал я спокойно. — Разнообразная. Китайский есть, американский есть, английский. А вот арабского, я смотрю, не держишь?
Каширин посмотрел на патрон.
И я увидел, как лицо его меняется. Краска отлила от щёк, оставляя серую, землистую бледность. Улыбка сползла, губы дрогнули, искривились.
Я пододвинул патрон к нему.
— Случайно нашёл в своей каптёрке пару недель назад. Под столом валялся. Интересно, как он там оказался?
В землянке вновь повисла тишина. Только лампы аппаратуры продолжали натужно гудеть. Где-то за стеной всё так же скреблась мышь. Каширин смотрел на патрон, и я видел, как едва заметно задёргалось его веко. Радист громко, с усилием сглотнул.
— Я… я могу объяснить… — прошептал он.
— Что ты делал в моей каптёрке, Юра?
— Я…
— Откуда ты взял ключи?
Каширин вдруг глуповато улыбнулся и глянул на меня. Негромко, растерянно спросил:
— Отпираться, видать, бесполезно, да?
— Говори, Юра.
Он сник. Опустил глаза. Плечи его тоже опустились. Радист весь сжался. Ссутулился. Заговорил Каширин быстро, сбивчиво, захлёбываясь.
Говорил про училище, про Ташкент, про то, что его завербовали ещё там. Что он информатор, внештатный сотрудник особого отдела. Что это обычная практика — в каждой части есть свои люди, стукачи, осведомители. Он не шпион, нет! Он просто передаёт информацию. О настроениях, о ЧП, о конфликтах, о новых офицерах… Обо всём, что может заинтересовать комитет.
Я слушал, не перебивая. Смотрел на него.
— Начальство заставы знает?
Он медленно покачал головой.
— И обо мне передавал? — спросил я, когда он выдохся.
Этот вопрос заставил его вздрогнуть. Вновь оживиться. Каширин уставился на меня. Затараторил:
— Ничего особенного не передавал! Так, упоминал в контексте всех событий, лично о вас — ничего такого!
— Врёшь.
— Клянусь! Клянусь здоровьем моей мамы, царство ей небесное!
Он выпалил это на одном выдохе. Когда понял, что сморозил глупость, застыл, прикусив губу.
— Юра… — Покачал я головой. — Если ты не скажешь правды, к вечеру уже вся застава будет знать, чем ты тут занимаешься.
— Нет! — Округлил он глаза. — Н-не надо! Мне ж тогда тут жизни не будет! Я…
Он осёкся.
По правде сказать, я не собирался раскрывать его секрет. Знал, что этого не потребуется. Этот непуганый радист сам выдаст всё, что нужно. Если знать, куда надавить.
— Тогда говори, — суховато сказал я. — Всё выкладывай.
Каширин торопливо облизнул пересохшие губы.
— Если расскажу, не скажете никому? Просто если в КГБ узнают, что я провалился, то…
— Торговаться поздно, — я покачал головой. — Сейчас лучшее, чем ты можешь себе помочь, — рассказать мне всё.
Он замер. Потом опустил голову так низко, что его подбородок коснулся груди. Медленно, дрожащей рукой, Каширин полез в другой ящик стола. Достал потрёпанную книжечку в коленкоровой обложке. Протянул мне.
— Здесь всё… — сказал он тихо. — Все донесения…
Я взял книжку. Пролистал. Мелкий, аккуратный почерк — не похожий на его обычные каракули. Даты, время, позывные. И рядом — «Селихов П. С.».
Отметки о моих передвижениях. О разговорах с офицерами и солдатами. О письме брату. О письмах, что я направлял Тарану, Мухе, в Союз. Да даже родителям. И, конечно, пометки о допросе седого душмана.
Короче, там было всё.
— Говоришь, ты шпионишь за всеми? А такое чувство, что только за мной, — проговорил я холодно.
— Я… Я просто, — он сглотнул. Стыдливо спрятал глаза. — Я просто выполняю приказания, товарищ прапорщик.
— Кто тебе их отдает? Имя, звание?
Он поджал губы. Покачал головой.
— Не знаешь, — выдохнул я. — Ну ладно.
Тут я не стал давить. Решил, что он правда не знает. Вряд ли бы простому информатору сообщили, для кого конкретно он шпионит.
Каширин снова забормотал, зашептал, голос его нервно, даже судорожно дрожал. Радист слезно просил никому не рассказывать. Говорил, что узнай кто на заставе, ему конец. Свои же загнобят, за стукачество. Житья не дадут, затравят.
Я спрятал книжку во внутренний
