Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов
— Но не поеду, — решительно добавил он. — И Пушка деть некуда, и не хочу, чтоб она меня таким старым видела. И не проси!
Он что, решил, будто я его прямо сейчас с собой зову? В карете и так тесно, а если ещё здоровенный дядя, да, не дай бог, Пушок, в котором весу больше, чем во мне… Хотя дорога недолгая, всего несколько «дён» — и мы на месте.
— Подарок захватишь? — спросил старик.
— Конечно, и ответ на письмо, и подарок, — уверенно согласился я.
И тут мне выносят… портрет высотой под два метра! Вот это я дал маху: как его везти-то? На картине двое — ещё не старые, красивые, глядят прямо в глаза с радушием и приязнью: Анна и Ефрем. Он — в форме, с орденами и саблей на боку, она — нарядная, с той самой улыбкой, которая, поди, когда-то и свела его с ума. Картина искусно написана, видна рука мастера. Небось стоила в своё время — мама не горюй.
— Очень похоже, — сказал я, разглядывая. — И взгляд у вас такой… пронзающий, будто прямо в душу смотрите.
— А то! — оживился старик. — Тут надобно зрачки по центру положить — и тогда кажется, будто прямо на тебя глядят. Я сам писал, перед зеркалом и по памяти… два года трудился, уж после того как расстались мы с Аннушкой. Имею такую слабость: кисть уважаю. Даже бывало, покупали мои картины.
Он расплылся в улыбке, довольный похвалой, и вдруг махнул рукой в сторону занавески, за которой, как оказалось, скрывалась ещё одна комнатка:
— Вот, приглашаю тебя поглядеть, что после меня останется.
Заглянув туда, я понял, что ошибся с размерами домика. Комната была неширока — метра три в поперечнике, но тянулась в длину метров на восемь, не меньше.
Помещение словно делилось на три части. У самого входа стояла кровать, рядом шкаф и небольшой столик, на котором в беспорядке громоздились книги — в основном всё о военном деле.
В центре, напоминая о военном прошлом хозяина висела офицерская форма, поблескивая в полумраке орденами. На стенах — оружие, причём не только русское, но и заморское, а значит, трофейное. На некоторых предметах я даже заметил драгоценные вставки.
«А старик-то не так уж и беден, — пришла мысль. — Воры могли бы соблазниться… Хотя о чём я? Пушок будет рад, если кто-то рискнёт сюда залезть. С таким охранником опасаться нечего.»
А в дальней части помещения, на полу перед небольшим окошком, теснились картины разного размера и разной степени готовности. Там же стоял мольберт, или как его тут называют, и старенькое деревянное кресло, покрытое шкурой — явно медвежьей. Догадаться об этом было несложно: в военной части комнаты я уже видел несколько медвежьих голов — трофеи заядлого охотника, коим бравый вояка был.
— Садись, Алексей, — непререкаемым тоном распорядился он, указывая на кресло.
Пришлось подчиниться и сесть. «Надеюсь, блох не нацепляю, — мелькнуло в голове, — у старика тут бардак натуральный».
А дальше передо мной разыгрался целый театральный спектакль. Сначала старик показал свои детские рисунки времён Екатерины Великой — говорил, будто сама государыня хвалила его работы и даже одну картину приняла в подарок от родителей будущего художника. Потом пошли полотна с военной службы, в том числе портрет Суворова. На мой вкус — слишком пафосно и не особо похоже, но, может, он, видевший полководца лично, лучше меня понимал, как передать его образ. Да и вообще, кто я такой, чтобы критиковать? А старик сразу вызывал уважение: глыба, матёрый человечище!
Дальше — война с Наполеоном. На картинах было много батальных сцен: дым, пушки, кавалерия. Ефрем рассказал, что ушёл в отставку после битвы при Бородино, где был тяжело ранен и долго лечился. Тут я, конечно, не удержался и прочёл «свои» стихи — и, надо сказать, был обласкан и одарён.
Расчувствовавшись, старик подарил мне саблю. Якобы французского генерала, которого он сам уложил. Хм… на клинке, правда, какие-то иероглифы или знаки, гарда позолоченная, с изогнутым хвостом и косичками из тряпичных шнурков. Я в военном деле не спец, но, похоже, это оружие явно не французское.
Вещь дорогая, но отказаться было невозможно — видно сразу, подарок от души. «Отдарюсь!» — решил я про себя.
Потом пошёл мирный период: охота, женщины, балы… Никакой зауми, как у будущего Сальвадора Дали: всё просто и понятно для русского глаза. Берёза — так это берёза, медведь — он и есть медведь, а если баба нарисована (пардон, барышня), то всё при ней: и грудь, и декольте, и задница.
Много было картин природы, местных пейзажей: берёзовые рощи, речушки, поляны… Глядя на них, я почему-то припомнил советский фильм, где Невинный пытался втюхать Крачковской какой-то унылый пейзаж: «Отличная берёзовая роща! В ней, может, одних берёзовых дров кубометров сорок…»
Как мне показалось, художник показал далеко не всё. Кто знает — может, и в стиле «ню» у него рисунки имеются…
— Вот тебе, друг мой, ещё подарок, — под конец произнес Ефрем и протянул мне ещё одну картину. К счастью, небольшую, а то как бы Тимоха всё это добро на себе тащил?
На картине оказалось… моё семейство. Я — ещё маленький, отец — молодой и подтянутый, и мама… красивая, улыбается.
Глава 8
Разглядываю картину и отмечаю некоторые несуразности: мама у меня вроде меньше ростом была, да и такой красавицей я её не помню — обычная русская женщина. Отец взял её в жёны не из-за красоты или наследства — она ведь из бедных дворян, — а просто потому, что полюбил. Так бывает. Если бы мужики женились только на красавицах, человечество давно бы вымерло. А тут видно, приукрасили матушку. Художник, что с него взять — у них это профессиональное.
Отец… почему-то я его плохо помню. Пусть будет таким, как на портрете: невысокий, но уверенный в себе. Ротмистр — я теперь уже в погонах разбираюсь.
Я, честно говоря, выгляжу так себе — детская, глупая мордень, и не скажешь, что из этого простофили вырастет будущий миллионщик и поэт.
Ещё раз поблагодарил старика и засобирался обратно в гостиницу. В сенях неожиданно не обнаруживаю своего слуги. Нашёлся он во дворе, и не один, а в компании Пушка.
Пёс внимательно разглядывал стоящего у забора Тимоху. Обвислые уши и складчатая морда явно выражали мнение: «ужин нынче
