Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов
— Ой ли, после Москвы и глаза разбежались? — не поверила сестра.
Половой встретил нас, будто родных: проводил к довольно чистому столику, отчего доверие к трактиру только возросло. Вскоре явился и сам хозяин — толстенький, бородатый мужик.
— Вам с супругой один номер? — прогудел он.
— Мы не супруги, — одновременно возмутились мы с Полиной.
— Прощения просим. Вам с дамой номера рядом? — ничуть не смутился дядя.
— Не рядом.
И опять хором! Вот что значит родная кровь!
— Сестра моя это. Она сама за себя заплатит, не нищенка. Мне хороший номер с кроватью, и чтоб клопов не было. Есть такой? И ванну в номер хочу!
— А мне скромненький, главное, чтобы чистый. Я ведь сиротка да вдовица, позаботиться обо мне некому…
Она даже вздохнула театрально, но сочувствия не дождалась. Кому её жалеть-то? Разве что трактирщику — и то о том, что дама мало денег может у него оставить.
Ермолаю и моему крепостному снял один номер на двоих. Их вот рядом с собой поселил, чтобы, если что, в стенку стукнуть мог, позвать.
Обедаем без спиртного, и так на три с полтиной вышло. Сестрица моя, зараза такая, заказала самое дорогое блюдо в меню. Не иначе как назло, за отказ оплатить ей номер.
С претензией, а может, продолжая войну с Успенским собором, самым дорогим блюдом в меню оказалось жаркое под названием «à la française», сиречь лебедь! Да их разве едят? Ещё и под каким-то соусом. Цена — два рубля серебром. Таких цен и в Москве не сыщешь. Ну и кого угораздило такое в меню всунуть?
Но на вкус лебедь оказался весьма неплох. Я без стеснения (а чего — плачу же я!) изрядно так откушал дичи с тарелки у сестры, чему та не возражала, так как сама почти не ела. Не зашло ей, что ли? От этого я только утвердился во мнении о такой изысканной мести с её стороны.
Остальные питались проще: огурцы солёные, квашеная капуста, щи кислые с говядиной — всего за 15 копеек большая миска, да прочие разносолы. Пирогов с собой ещё взял, ибо намерен прогуляться с Тимохой по городу. А чего? Кони тут уже под присмотром — местные работники сделают все в лучшем виде. В элитности места проживания, да ещё после лебедя, сомневаться даже неприлично.
Номер мой, как и ожидалось, оказался отличным. С двумя комнатами и ванной, которую вечером скажу, чтоб наполнили. А пока все расходимся по своим делам. Ермолай — за покупками, Полина сквозанула в собор… Может, я зря на неё гоню и она вправду богомольная, а не интриганка?
Мы же с Тимохой вышли прогуляться по здешнему «Бродвею» — улице Большой. Шагаем чинно, разглядывая местных барышень. Я из себя барин барином, Тимоха тоже при параде — вовсе не похож на крепостную чушку, а потому и внимание женское к нам имеется.
Навстречу и рядом с нами дефилирует пёстрая вереница красавиц разных сословий, лет и — чего греха таить — степеней привлекательности. Есть совсем молоденькие, есть и видавшие виды матроны, а есть и самый что ни на есть наш с Тимохой любимый размер — тридцать плюс. То самое, где и опыт, и пылкость ещё в наличии.
Большая — улица широкая, но мощенная камнем, и с тротуарами, по которым шествует народ. Мы как раз догнали парочку женщин ещё вполне фертильного возраста с зонтиками и газеткой в руках. Зонтики — понятно, а ну как дождь? А вот газетку они читали на ходу и что-то живо обсуждали.
— Маша, мне кажется, поэт этот — человек чуткий, да не юный уже: пожил и в жизни разочарования познал, — азартно рассуждала одна. — Невозможно юнцу такие строки сотворить, тут опыт любовный чувствуется.
— Верно, Софьюшка, верно! — откликнулась вторая. — Ах, жаль, что у меня ухажёра такого не случилось… Я бы уж ему… — и, вытянувшись в сладострастной гримасе, закатила глаза.
Чего бы она ему — мы не услышали, но и так догадаться нетрудно, ибо в ту же минуту барышня вслух зачла:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Вот те раз! Да это ж мои стихи! Ну… почти мои.
Глава 7
— Давай познакомимся? — азартно предложил ара.
— А давай! — согласился я и, протянув ему руку, шутливо представился: — Я Алексей Алексеевич, а ты кто?
— Пф-ф-ф… Тоже мне, Петросян, — блеснул знанием советского юмора Адам, из чего сразу стало ясно: лет ему никак не меньше, чем мне самому.
— И охота тебе на баб время тратить? — спросил я, поморщившись. — Если честно, меня ломает: свистнуть чужие стихи, а теперь ещё и козырять ими? Зачем мне несправедливые похвалы?
— А ты честный, да? — возбудился ара. — Нас любой вариант устроит, лишь бы жить получше! А стихи здесь, я смотрю, любят, не то что у нас, в будущем. Хочешь жить в дерьме, но честно? Или всё же получим хотя бы небольшой бонус от своих знаний?
Он замолк, выдержал паузу и пафосно выдал козырный, как ему, наверное, казалось, аргумент:
— Вот зачем мироздание нас сюда засунуло? Может, это испытание — высший смысл, предназначение, и всё такое прочее?
Потом сплюнул в сторону и процедил сквозь зубы:
— А то что я в теле крепостного, по-твоему, справедливо? У меня там все зубы свои были — а тут двух уже нет! Да напишет Пушкин ещё. Чё ему, трудно, что ли?..
С позицией товарища я в целом согласен: надо пользоваться тем, что умеем и знаем. Но любопытно, что Адам, рассуждая о мироздании и справедливости, ухитрился всё опошлить стоматологическим вопросом. Хотя, чего уж, я тут и сам берегусь: совсем не хочется к местным эскулапам в руки попасть. Здесь, поди, зубы не лечат, а зубилом выбивают. И без всякой анестезии. Бр-р-р…
Снисходительно глянув на барышень-любительниц поэзии, я тормознул товарища:
— А ты ещё что-нибудь припомнил? Ну, из изящного слога?
— А как же! — Тимоха почесал затылок и гордо зачитал: — «О сколько нам открытий трудных…» Хз кто это написал и когда. Опубликуешь — а потом раз, и
