Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов
— Запиши! — деловито распорядился я. — Я до конца тоже не помню, сверим варианты. А насчёт позора… есть идея. Опубликую стихи под псевдонимом, и если никто не признает их — то откроюсь.
— Угу, сделаю. А что там с папиросами надумал? Бумаги и клея купил? Так ведь и табак надо, — не унимался ара.
— Думал об этом, — отозвался я. — Пока запустить дело можно как рекламную акцию, не на продажу. Сделаем портсигары и будем дарить их на разных мероприятиях в той же Москве. Странно, что их нет сейчас. Да и сигар практически нет. А ведь народ дымит вовсю… Завез Пётр заразу иноземную.
Беседуя таким образом, мы добрались до конечной точки нашего пути — небольшого домика, со всех сторон утопающего в зелени. Во дворе заходился злобным лаем пёс, поэтому калитку мы открыть не решились. Вдруг не на цепи? Бегай потом от него по всей округе.
— Кто тама? Чего надобно? — донёсся мужской, старческий, чуть шипящий голос. Ни вражды, ни особой дружелюбности в нём не слышалось — только усталость.
— Алексей Алексеевич, — представился я, — сосед по имению Анны Пелетиной. Имею к вам письмо…
— Ох ты ж батюшки святы! — оживился голос за забором. — Неужто жива Аннушка?
Калитка тут же скрипнула и отворилась, обнажив внутренность дворика. В воротах показался старик — сутулый, в потёртом кафтане, с бородой, что была седая, но неравномерно, клочками. Глаза выцвели, но в них теплилось что-то живое, детское.
— А и впрямь письмо… — протянул он, подступая к нам ближе и подслеповато щурясь. — И от Аннушки ли?
Я кивнул и протянул конверт.
Две вещи я отметил сразу: старик, несмотря на возраст, был высок и до сих пор силён. А вторая… псина хоть и старая, но размерами тоже не маленькая, и, как я и чуял, не на привязи.
— Ав! — почти ласково гавкнула животина, разглядывая нас с видом гурмана, которому подали сразу два горячих блюда.
— Пушок, фу! Подь к себе, собака! — рявкнул дед и развернулся так резко, что я невольно попятился назад. Быстр, чертяка!
Анна сказывала, ему сейчас где-то шестьдесят пять, чуть постарше её. Для здешних времён — вполне почтенный возраст.
Пушок посмотрел на нас на этот раз разочарованно и полез куда-то под дом — видно там у него место. Вильнув напоследок мощной мохнатой задницей с хвостом, щедро увешанным репьями, он ещё раз обиженно гавкнул.
«Очень выразительно псина общается, — отметил я про себя. — Всё понятно без слов!»
— Слышь, Пушок, жива, говорят, Анна-то! — крикнул ему вслед старик и, уже обращаясь к нам, добавил: — Лет десять назад она мне его щенком и подарила. Я уж три года как не охочусь — сидит без дела, тоскует он.
— Большой какой! Такой и человека задавить может, — уважительно сказал я. — А что за порода?
— Меделян это, — встрял неугомонный Тимоха, устроившийся на стратегически верной позиции: за моей спиной, у открытой калитки. Если что — его эта псина сожрёт последним.
— Чаво? — переспросил старик, пряча письмо от Пелетиной в нагрудный карман. — Мордаш он! Таких деньжищ стоил! Да и ныне дорог. А насчёт человека… Ха! Да я с ним на медведя не раз хаживал… Ну, чего стоите, гости дорогие? Проходите в дом.
Он распахнул калитку шире и представился:
— Я — отставной майор Ефрем Иванович Казарин, дворянин. Тебя, коли память не изменяет, ещё малым, у Анны в гостях видел. Родителей твоих тоже знавал. Правда, сама Анна соседей не жаловала… странно даже, что весточку с тобой прислала.
— Так она у нас в имении нынче живёт, — опять встрял Тимоха. — По старости её без пригляда оставлять неудобно, а ещё… уй!.. — и осёкся, получив от меня локтем в бок.
Ефрем кивнул на это с явным одобрением: мол, верно, нечего черни в разговор благородных людей лезть.
Соответственно, за столом в его тесноватой и не слишком убранной кухне мы сидели уже без Тимохи — того загнали в сени и налили лишь кружку квасу. Не по чину ему с дворянами за один стол садиться, Ефрем Иваныч этого бы не понял.
Меня же угощали вишневой наливкой из личных запасов. К слову сказать, так себе напиток, но я много и не пил — больше слушал хозяина. А послушать было что: мировой дядя оказался! Воевал храбро под началом самого Суворова! Через Альпы ходил!
— Я так скажу, — тяжело вздохнул Ефрем Иваныч, — Альпы те… горы злые, богом проклятые. Снег, ветер, а мы всё одно прошли. Сам диву даюсь, как жив остался.
— Ну, так не зря же потом швейцарцы памятник вам поставили, — не удержался я и брякнул то, что помнил ещё из школьной программы по истории. — Прямо там, в тех горах, где вы проходили.
— Ну, мне питерских новостей взять негде, — кивнул Ефрем, — но тебе верю: раз сказал, значит, так и есть!
Тьфу, я ж ему про будущее… Ну ладно, не поправлять же старика.
Перед моим отъездом в Москву Анна просила, если будет оказия, проведать её старого возлюбленного и передать письмо. И вот теперь Ефрем вынул его из внутреннего кармана сюртука и стал читать прямо при мне. Я краем глаза заметил: написано оно на французском, к тому же немаленькое — целая простыня, да ещё и со стихами.
Конечно, через плечо я читать не стал — воспитание, как-никак. Но было видно: письмо старику пришлось по душе. Он аккуратно вложил его обратно в конверт и бережно засунул под иконку, что стояла на кухоньке.
Кроме кухни, которая была также и столовой, в доме имелась лишь одна комната. Пенсия у отставника, похоже, скромная, и других источников дохода нет. Может, потому у них с Анной и не сложилось — оба были небогаты.
В комнату меня не позвали — подозреваю, бардак там не меньший, чем на кухне. Но старик, нырнув внутрь, вернулся с писчими принадлежностями и уселся строчить ответ.
— Вы если хотите, можете навестить моё имение… — радушно предложил я.
— Да я читал, что простила она меня, — пробормотал он, не отрывая пера. — За тот случай с дворовой девкой… чёрт меня дёрнул…
Ага, значит, не из-за бедности они расстались. Ну тут я баб понимаю: Ефрем Иванович и вправду
