Я - Спартак. Реинкарнация. Империя пепла - Сергей Свой

Спартак опустил голову Метелла. Он чувствовал тяжелый, сладковато-металлический запах крови, смешанный с запахом гари и пота. Его руки дрожали от адреналина. Он оглядел поле. Победа была полной, сокрушительной. Армия Метелла Пия перестала существовать. Но цена… Он видел тела своих ветеранов, перемешанные с телами римлян. Увидел дымящиеся воронки, в которых лежали обезображенные останки. Увидел лицо Дазия, подъезжающего к нему на взмыленном коне. В лице начальника штаба был не только триумф, но и что-то вроде ужаса перед тем, что только что совершил его командующий.

К Спартаку уже мчались другие. Неоптолем и Диодот, их доспехи были в крови и саже, но глаза горели непривычным для них фанатичным огнем. Они видели поединок. Они видели казнь. И для них, воспитанных в традициях эллинистической войны, где полководцы редко дрались лично, а пленных знатных врагов часто щадили для выкупа, это было откровением и шоком. Но шоком, породившим невероятное уважение и преданность.

— Стратег… — начал Неоптолем, и его голос дрожал. — Это… это была победа богов. Ты… ты Арес, сошедший на поле брани.

Мутил подъехал с другой стороны. Его лицо было искажено свирепой радостью. Он слез с коня и, к изумлению всех, опустился на одно колено перед Спартаком.

— Вождь. Ты отомстил не только за нас. Ты отомстил за всех, кого когда-либо растоптал Рим. Моя жизнь и жизнь моего народа — твои.

Вокруг них собиралась толпа воинов. Они смотрели на Спартака, окровавленного, с головой врага в руке, восседающего на вороном коне, как на монумент. И в их глазах горело то, что страшнее и могущественнее простой верности или страха. Это было обожествление. Он перестал быть человеком в их глазах. Он стал воплощением Победы, Возмездия, Судьбы.

Спартак чувствовал этот взгляд. Он чувствовал, как его личность, личность Алексея Вяткина, отступает под натиском этого коллективного безумия, этого желания видеть в нем полубога. И часть его понимала, что это необходимо. Такой лидер, обожествленный, непогрешимый, — единственное, что может удержать хрупкую Конфедерацию от распада. Но другая часть, рациональная, человеческая, кричала внутри от ужаса. От того, во что он превращается. От цены, которую приходится платить.

Он бросил голову Метелла к ногам Мутила.

— Возьми. Пошли гонцов в Рим и в Остию. Пусть Лентул и весь мир знают, что ждет тех, кто посмеет поднять меч против свободных народов.

Потом он повернул коня и медленно поехал через поле битвы, усеянное телами. Его войско расступалось перед ним, многие падали на колени, некоторые протягивали руки, чтобы коснуться его ноги или стремени. Он ехал, прямой и незыблемый, как скала, внутри которой бушевала буря.

Они победили. Они уничтожили еще одну римскую армию. Путь на север, в Этрурию, к Цезарю, был открыт. Но глядя на это поле смерти, на эти восторженные, исступленные лица своих солдат, Спартак-Вяткин понимал: самая трудная битва только начинается. Битва за то, чтобы остаться человеком. И битва за то, чтобы из этого хаоса и обожествления построить что-то, что не будет новым адом.

А позади, на холме, Дазий уже отдавал приказы хоронить своих, считать трофеи и готовить лагерь. И его глаза, полные преданности и тревоги, не отрывались от одинокой фигуры вождя, медленно удаляющейся в клубах пыли и славы, к новой, еще более страшной судьбе.

Глава 4 Цена ореола

Триумф не пах ладаном и цветами. Он пах дерьмом, смертью и страхом.

На следующий день после битвы при Кремере лагерь Конфедерации больше напоминал гигантский, переполненный госпиталь и базар одновременно, нежели стан победившей армии. Ветераны Спартака, еще вчера ликующие, сегодня молча сидели у костров, с тупой усталостью отдраивая от крови и мозгов свое оружие и доспехи. Их экстаз прошел, сменившись опустошением, которое всегда наступает после сверхнапряжения. Раненые стонали в палатках, куда были согнаны все лекари, знахари и даже пленные римские медики, работавшие под плетями охранников. Со стороны понтийского сектора доносились пьяные песни и крики — они справляли победу так, как умели: шумно, разгульно и с неизбежными драками.

Сам Спартак находился в своей походной палатке, превращенной в штаб. Воздух внутри был густым от запаха пота, кожи и воска. Перед ним на грубом столе лежали первые, приблизительные сводки, составленные Дазием. Цифры говорили сами за себя.

Потери Конфедерации: около четырех тысяч убитых, еще шесть тысяч раненых разной степени тяжести. Из них, по оценкам лекарей, не выживут минимум две тысячи. Погибли в основном в последней, хоть и победной, но ожесточенной мясорубке, когда римляне на флангах попытались организоваться. Особенно пострадали самниты Мутила, чья легкая конница, зайдя в тыл, нарвалась на отчаянную контратаку нумидийцев. Понтийская фаланга отделалась сравнительно малой кровью — их главные потери пришлись на первый залп пилумов.

Потери римлян: катастрофические. Из примерно тридцати пяти тысяч человек, по самым осторожным подсчетам, на поле боя осталось убитыми не менее восемнадцати тысяч. Еще около пяти-семи тысяч, вероятно, утонули в Кремере или были добиты при бегстве. В плен, вопреки обычной практике, взяли мало — всего около двух тысяч, в основном тяжелораненых, которых не успели добить. Остальные — рассеяны по окрестным лесам и холмам Этрурии. Армия Метелла Пия перестала существовать как организованная сила.

Трофеи: оружия, доспехов, снаряжения — горы. Особенно ценными были шесть легионных орлов. Их принесли к палатке Спартака и воткнули в землю перед входом. Они стояли, склонившись, словно в поклоне, их серебро и позолота были запачканы грязью и кровью. Это был беспрецедентный, немыслимый для римлян позор — потерять столько знамен в одном сражении.

Дазий, осунувшийся за ночь, докладывал монотонно:

— Продовольствия в обозе Метелла взяли немного. Он шел налегке, рассчитывал на снабжение из Этрурии или быструю победу и грабеж наших запасов. Коней — около тысячи голов, пригодных к службе. Инженерного снаряжения — в избытке. Но главное — это.

Он положил на стол несколько вощеных табличек и свертков папируса.

— Переписка Метелла. С сенатом в изгнании (они, судя по всему, в Неаполе), с Лентулом в Остии и… с Гаем Юлием Цезарем.

Спартак наклонился над табличками. Его глаза, покрасневшие от бессонницы, быстро пробегали по строчкам. Большая часть — стандартные военные донесения, требования подкреплений, жалобы на снабжение. Но некоторые фрагменты заставили его замереть.

— Слушай это, — сказал он Дазию. — «…Цезарь, несмотря на молодость, проявляет несвойственную ему осторожность. Его легионы стоят в Арреции, но он не двигается на соединение, ссылаясь на неготовность