Я - Спартак. Реинкарнация. Империя пепла - Сергей Свой

Весь его путь был отмечен восторженными, хриплыми криками его солдат. «СПАРТАК! СПАРТАК С НАМИ!» — ревели ветераны, увидев своего вождя, мчащегося в самую гущу схватки. Их боевой дух, и без того высокий, взлетел до небес. Они с новой силой обрушились на римлян.

Спартак прорвался к месту, где Метелл, окруженный своими всадниками, лично рубился с пешими ветеранами. Старый полководец дрался как демон, его меч то и дело находил цель, а его люди, воодушевленные его примером, отчаянно отбивались.

— МЕТЕЛЛ! — прогремел голос Спартака, перекрывая грохот битвы.

Квинт Цецилий обернулся. Их взгляды встретились через пыль, дым и мелькающее оружие. В глазах римлянина была ярость, ненависть и холодное осознание конца. В глазах Спартака — лишь ледяная решимость.

— УБЕРИСЬ С ДОРОГИ, РАБ! — проревел Метелл, разворачивая коня.

— Дорогу освобождают мертвые, — спокойно, но так, что было слышно, ответил Спартак. — И сегодня это будешь ты.

Он дал шпоры коню и ринулся вперед. Его телохранители врезались в конницу Метелла, завязалась яростная схватка. Но Спартак видел только одного человека. Метелл принял вызов. Два полководца, два всадника, сошлись на небольшом пятачке, очищенном от пехоты их же людьми.

Первый удар Метелла — резкий, отточенный укол римским мечом — Спартак парировал щитом, почувствовав, как древковое оружие врезается в умбон. Его ответный удар спатой был широким, рубящим. Метелл ловко отклонился в седле, и клинок со свистом рассек воздух у его плеча. Они разъехались, развернули коней. Второй заход. Теперь Метелл, понимая преимущество в длине оружия противника, попытался зайти сбоку, под ударную руку Спартака. Его конь, выдрессированный для боёв, сделал резкий выпад. Меч римлянина блеснул, целясь в подмышечный срез доспеха. Спартак не стал уворачиваться. Вместо этого он резко натянул поводья, заставив своего могучего фракийца встать на дыбы. Конь Метелла шарахнулся от этой внезапной громадины, удар гладиуса пришелся вскользь по чешуе кирасы, оставив лишь глубокую царапину. А тяжелые копыта вороного жеребца обрушились сверху. Одно из них пришлось на круп коня Метелла. Животное взвизгнуло и рухнуло на бок, сбрасывая седока.

Метелл упал с ловкостью старого солдата, успев откатиться. Он вскочил на ноги, швырнул сломанный щит и принял классическую боевую стойку, меч в правой руке, левая — вперед для баланса. Спартак тоже спешился. Бой на конях был окончен. Теперь — пеший поединок.

Они сошлись в центре импровизированной арены, которую образовали, сцепившись, их воины. Круг из тел, оружия и напряженных лиц.

— Ты погубил Рим, тварь, — прошипел Метелл, делая ложный выпад.

— Рим погубил себя сам. Я лишь могильщик, — ответил Спартак, не реагируя на финт.

— Твоя могила будет здесь!

Метелл атаковал по-настоящему. Быстро, яростно, с серией коротких, смертоносных уколов, которые заставляли Спартака отступать, парируя щитом и мечом. Старый полководец был мастером гладиуса. Он знал все слабые места доспехов, все уловки. Но Спартак был не римским легионером. Его стиль был слиянием фракийской ярости, гладиаторской выучки и чего-то еще — холодного, математического расчета спецназовца. Он не просто парировал. Он изучал. Ждал.

И дождался. После особенно резкого выпада Метелл на мгновение открылся для удара в бедро. Спартак не стал рубить. Он сделал короткий, сильный пинок ногой, одетой в понож, по запястью вооруженной руки Метелла. Раздался хруст. Меч выпал из онемевших пальцев. Метелл вскрикнул от боли, но не сдался. Левой рукой он выхватил кинжал-пугио и бросился вперед, пытаясь всадить его под кирасу.

Это была отчаянная, самоубийственная атака. Спартак встретил ее. Он пропустил руку с кинжалом мимо себя, ловко развернулся, схватил Метелла за предплечье и шлем, и со всей силы ударил коленом в спину, одновременно делая бросок через бедро. Метелл тяжело рухнул на землю, выронив кинжал. Прежде чем он смог встать, тяжелый сапог Спартака придавил его грудь к земле.

Все замерло. Римляне вокруг ахнули. Ветераны Спартака заревели от восторга.

Спартак наклонился. Он посмотрел в глаза поверженному врагу. В них уже не было ярости. Было горькое понимание и презрение.

— Убей и будь проклят, — прохрипел Метелл.

— Нет, — тихо сказал Спартак. — Не просто убью.

Он выпрямился. Поднял свою длинную спату двумя руками, лезвием вверх. Он видел, как с холма, с командного пункта, за ним наблюдают Дазий, сигнальщики. Он видел, как замерли в ожидании его солдаты. Он видел ужас и безнадежность в глазах римлян. Этот момент должен был стать не просто смертью полководца. Он должен был стать символом. Актом тотального уничтожения старого мира.

И он опустил меч.

Не уколом. Не рубящим ударом. А мощным, точным движением, отсекая голову от тела. Остро заточенная сталь прошла через шею, позвоночник, как через масло. Голова Квинта Цецилия Метелла Пия, с седыми волосами, запекшейся кровью на лице, откатилась в сторону. Тело дернулось и замерло.

Наступила мертвая тишина, длившаяся, возможно, всего пару секунд, но показавшаяся вечностью. А потом поле боя взорвалось.

Со стороны Конфедерации — оглушительным, триумфальным, нечеловеческим РЕВОМ. «СПАРТАК! СПАРТАК! СПАРТАК!» Кричали все — и его ветераны, и самниты, и понтийцы, которые, увидев это с своих позиций, тоже подхватили имя. Это был уже не просто клич. Это было обожествление. Их вождь, их бог войны, их освободитель только что собственноручно, на глазах у всех, обезглавил одного из самых знаменитых и уважаемых полководцев Рима. Это был акт невероятной дерзости, силы и символического значения. Рим был не просто побежден — он был унижен и растоптан.

Со стороны римлян — этот рев стал похоронным звоном. Тот, кто был последней скрепой, последней надеждой, лежал мертвым, обезглавленным. Дух, державший их, вырвали и раздавили. Последние очаги сопротивления рухнули мгновенно. Легионеры бросали оружие. Одни падали на колени, закрывая головы руками. Другие бежали к реке, надеясь переплыть на ту сторону. Дисциплина, гордость, ярость — все испарилось, сменившись животным, паническим страхом.

Спартак поднял окровавленный меч и голову Метелла, взяв ее за волосы. Он вскочил на своего коня и поднял страшный трофей высоко над головой.

— ВОИНЫ КОНФЕДЕРАЦИИ! — его голос, сорванный, хриплый, но полный несокрушимой власти, пронесся над полем. — ВРАГ СЛОМЛЕН! ДОБЕЙТЕ ОСТАТКИ! НИКОМУ ПОЩАДЫ! ЗА НАШУ СВОБОДУ!

Это был приказ не брать пленных. И армия, воодушевленная до состояния религиозного экстаза, бросилась выполнять его. Бегство римлян превратилось в бойню. Их рубили на берегу, топили в реке, догоняли