Красный шайтан - Валерий Николаевич Ковалев
– Символ французской революции, как тебе? – покосился Владимир Алексеевич на гостя.
– Что, русского не нашлось? – критически оглядел шедевр Поспелов.
– Пока нет, – усмехнулся тот, – но над этим работают.
Пошли дальше, свернули на Манежную. Там писатель остановил извозчика (тот приподнял картуз), уселись.
– Давай, брат, в Бумажный проезд, – махнул рукой Гиляровский.
Зацокали по брусчатке подковы. На Тверской заставе он попросил извозчика остановиться, слез и направился к асфальтному котлу, у которого чумазые беспризорники дулись в карты. О чём-то поговорил с ними, вручил старшему купюру и вернулся обратно.
– Мои, так сказать, осведомители, – ответил на недоуменный взгляд Михаила. – Весьма пригодны в репортерстве.
– Так вы им всё ещё занимаетесь? – поднял брови крестник.
– А ты как думал! Сотрудничаю с несколькими издательствами. Сейчас как раз едем в одно, получу там гонорар и двинем в Сандуны, попаримся.
– Зачем? Деньги у меня есть, – похлопал по карману Михаил.
– Побереги, на обратной дороге пригодятся.
Вскоре въехали в проезд и остановились у кирпичной многоэтажки.
– Я недолго, – выбрался из пролетки Гиляровский.
Вскоре вернулся, опустился на сидение:
– Давай, Фёдор, в Сандуны.
Они остановились в двадцати минутах езды на углу Неглинной у старинного, помпезного вида особняка. Гиляровский расплатился с извозчиком, тот снова приподнял картуз: «Благодарствую», вошли внутрь. Вестибюль поразил Михаила изысканностью архитектуры и отделкой, крестный купил в кассе два билета, по мраморной, с ковровой дорожкой лестнице поднялись на второй этаж. Откуда-то возник пожилой служитель в шелковой, с пояском рубахе, изогнулся в поклоне:
– Рад-с вас видеть, Владимир Алексеевич.
– Здорово, Никитич, – Гиляровский похлопал его по плечу. – Как у вас сегодня пар?
– Отменный, завезли березовые дрова.
– Муса работает?
– Да-с. Прислать?
Гиляровский кивнул (тот удалился), а они прошли в просторный, оформленный в готическом стиле зал с отдельными кабинами, а оттуда в другой.
– Мавританский, оцени, – обернулся репортер к крестнику.
– Да-а, – в удивлении открыл тот рот.
Зал поражал своим великолепием, красотой фресок на стенах и золотой арабской вязью на куполе потолка.
– «На тебя указывает Всевышний», – прочел Поспелов.
– Ты знаешь арабский? – удивился в свою очередь крестный.
– Знаю, дядя Гиляй, пришлось в Туркестане научиться. А это для чего? – показал на столб между арками.
– К нему раньше привязывали банных воров, пойманных с поличным, и прилюдно пороли.
Ввиду буднего дня посетителей было немного, разделись в одной из кабин с мягкими диванами.
– Револьвер не сопрут? – засомневался Михаил, держа в руках портупею с кобурой.
Гиляровский рассмеялся и громко позвал:
– Никитич!
Через минуту тот возник рядом.
– Возьми и запри у себя, головой отвечаешь, – взяв у крестника оружие, протянул служителю.
– Слушаюсь-с, – бережно взял в руки и унес.
Из кабины прошли в зал для мытья, выложенный красивыми плитками, а оттуда в парную, где в сухом жару их уже ожидал Юсуф, тоже голый и в фартуке. Уложив на низкие, из мрамора столы, банщик поочередно отхлестал их березовыми вениками и, сказав «Яхши», растворился в тумане. Они же, пыхтя и отдуваясь, прошлепали к выходу, где окатились холодной водой из шаек.
– И как тебе? – спросил Поспелов, когда в наброшенных на плечи простынях пили в кабине пиво «Трехгорное» с раками.
– Нет слов, как в раю побывал – разломил крестник очередного.
– А это у тебя на груди что? Никак от пули? – наклонился вперед крестный.
– Ерунда, просто царапина.
После бани вернулись домой, где чуть поспали, а когда на столицу опустились голубые сумерки, отправились с крестным в обещанное место.
– И чем же оно интересное? – спросил по дороге Михаил.
– Это кафе поэтов, познакомлю кое с кем.
Через Камергерский переулок вышли на Тверскую, остановились у дома с вывеской «Домино». Над окнами второго этажа красовалась ещё одна вывеска с броской надписью «Лечебница для душевнобольных».
– Интересное соседство, – улыбнулся крестник.
– Одно другому не мешает, заходи, – потянул репортер на себя дверь.
В небольшом, с зашторенными окнами зале под потолком витал табачный дым, внизу теснились два десятка столов, а на пятачке эстрады сбоку поэт в бархатной блузе и с веревкой на шее вместо банта уныло завывал:
– Я хочу тебя голую, голую, голую…
Его практически никто не слушал.
– Давай вот сюда, – показал крестный на свободный столик. К нему тут же подлетел официант: «Здравствуйте, Владимир Алексеевич». И пока принимал заказ, Михаил огляделся.
Публика была разношерстной. Неподалеку, судя по разговору, сидела группа актеров, чуть дальше три накрашенные девицы со скучающими видом тянули из соломинок коктейль, а в глубине за столом уставленным бутылками расположились несколько угрюмого вида типов, оценивающе озиравших публику.
– Это тоже поэты? – кивнул на них Поспелов.
– Мазурики, – рассмеялся Гиляровский. – Тот, который курчавый, Гришка Кот, известный в Москве налетчик.
– А вон те девицы?
– Жрицы любви со своей мамкой.
У стола снова возник официант, поставил на него графин водки и тарелки с едой.
Когда выпив по рюмке, закусили, на входной двери брякнул колокольчик, появилась колоритная фигура – лет тридцати златокудрый блондин в лихо сдвинутой набекрень фуражке, синей шелковой рубахе, с тальянкой в руках и явно навеселе.
Поэт на сцене тут же прекратил выть, со всех сторон понеслось:
– К нам, к нам Сережа!
А жрицы любви стали посылать незнакомцу воздушные поцелуи.
– Пошли на хер, – отмахнулся вошедший и, обведя зал глазами, направился к столу, где сидел репортер с Поспеловым.
– Здорово, дядя Гиляй, – плюхнулся на свободный стул, пихнув под него гармошку.
– Гуляешь? – распушил тот усы.
– Ага, был в «Метрополе», дал в рыло Маяковскому, а теперь вот сюда, немного развеяться. Это кто с тобой? – взглянул синими глазами на Поспелова.
– Мой крестник.
– Сергей, Михаил, – пожали друг другу руки.
Выпили за знакомство.
– Где служишь? – хрустнул Есенин огурцом, Когда же узнал, что в Туркестане, забросал вопросами: видел ли могилу Тамерлана, курят ли азиаты коноплю, сколько имеют жен и ещё о многом. Через полчаса они были друзьями (графин наполовину опустел), а Сергей приобнял Михаила:
– Решено, уезжаю с тобой в Туркестан.
– Хорошее дело, но потом, – зарядив нос понюшкой табаку, оглушительно чихнул в платок Гиляровский. – А теперь Сережа почитал бы нам чего-нибудь для души.
– Для души говоришь? – тряхнул чубом. – Щас.
Встав направился к эстраде, поднявшись, спихнул оттуда снова начавшего что-то гундеть поэта, шум в зале утих. Есенин уставился в пространство, грустно улыбнулся и стал читать:
Да! Теперь – решено. Без возврата
Я покинул родные края.
Уж не будут листвою крылатой
Надо мною звенеть тополя.
Низкий дом без меня ссутулится,
Старый пёс мой давно издох.
На московских изогнутых улицах
Умереть, знать, сулил мне Бог.
