Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
– Сплочение коллектива!
Саня взглянул на Илюшина, и сон как рукой сняло. Макар был напряжен.
Опять будет швыряться кастрюлей?
Вместо этого Чума уселся на ковре, скрестив ноги, и объявил высоким манерным голосом, явно кому-то подражая:
– Начинаем наш марафон!
Макар и Гена обменялись быстрыми взглядами. Оба расположились перед Чумой, на небольшом расстоянии друг от друга. Симонцев последовал их примеру.
– Загадочка! Вы ведь любите загадочки, мальчики?
От этого высокого голоса у Сани мороз прошел по коже. Нет, Чума не кривлялся. Он кому-то подражал.
– Море волнуется раз, – торжественно начал Чума. – Море волнуется два, море волнуется три, морская фигура…
Он широко разинул рот и выжидательно уставился на пленников.
Все молчали.
– Ну! – рассердился Чума.
– Морская фигура, замри, – бухнул Генка.
Чума наклонился и с размаху ударил его по щеке.
– Дурак! Говори, как надо! Море волнуется раз, – начал он уже быстрее и без улыбки. – Море волнуется два, море волнуется три…
– А вот Стасик не волнуется, у Стасика все хорошо, – успокаивающе сказал Макар.
Следующая оплеуха досталась ему. Илюшин поморщился и прижал ладонь к покрасневшей щеке.
– Плохо! У Стасика все плохо! – выкрикнул Чума. – Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три…
– Морская фигура, замри! – ляпнул Генка.
Даже Симонцев понимал, что говорить этого не стоило.
– А-а-а-а! – заорал Чума, словно пытался перекричать голосистого младенца. – А-а-а! Нарочно выводишь меня, нарочно!
– Я не нарочно! Это игра такая!
– Другая! Другая игра!
– В нее так играют!
– Еще раз скажи!
– Морская фигура, замри!
Бац! Чума двинул ему в ухо, и Гена завопил от боли.
– Морская фигура! – выкрикнул идиот ему в лицо. – Морская фигура!
Гена повалился на пол, зажимая ухо ладонью, и Саня понял, что у них один выбывший. Они остались с Макаром вдвоем.
В этот момент с ним случилось странное. Он разделился, как амеба, на двоих мальчиков.
Первого Симонцева колотило от ужаса. Его обманом затащили в чужой безумный мир. Он не должен здесь находиться. Это просто невозможно, понимаете вы или нет? Приняв это решение, Симонцев номер один, подвывая от страха, закрыл глаза руками и закричал, что больше он в этом участвовать не станет. Ему всего тринадцать, он не обязан играть со взрослыми психами, отстаньте от меня все, ОТСТАНЬТЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!
Второй Симонцев замер, обдумывая стратегию. Чутье подсказывало, что единственный способ выжить здесь – это принять все происходящее за норму. Здесь живут вот так. Значит, и ему придется. «Прикинься, что ты такой же, как они. Соображай быстро. Не удивляйся. Не ной».
И поскольку Симонцев номер один так и сидел зажмурившись, Симонцев номер два перехватил управление.
Он посмотрел на Макара. Илюшин ловил каждое движение Чумы. Тот вцепился руками в волосы, покачался и снова уставился на них. Глаза у него покраснели и слезились.
– Море волнуется ра-аз, – угрожающим шепотом начал он, – море волнуется два, море волнуется три…
Саня понимал, что теперь его очередь отвечать, но вид катающегося по полу Генки выбил из него остатки идей.
– Четыре, пять, шесть, семь, восемь, десять, – быстро сказал Макар.
В следующее мгновение он тоже свалился на пол, подвывая от боли.
Саня вскочил и попятился.
– Сядь! – не терпящим возражений тоном приказал Чума. – Сядь!
– Сядь на место! – прошипел Илюшин. – Хуже будет, осел!
– Море волнуется раз, море волнуется два, – забормотал Чума, когда мальчик послушался, – море волнуется три…
– Треугольник, – сказал Симонцев и непроизвольно вжал голову в плечи.
– Треугольник? – озадаченно переспросил Чума.
– Фигура такая. Треугольник. Морская. Морская фигура.
Он почти поверил в то, что все получилось. И даже когда Чума замахнулся, это выглядело как попытка напугать его, всего лишь напугать…
А затем снизу прыгнул грязный ковер, и Симонцев ударился об него лицом.
Ему приходилось дважды участвовать в дворовых драках, а еще однажды его не взяла анестезия в кресле стоматолога. Саня был уверен, что знает, что такое боль. Но ощущения, которые он испытал сейчас, не шли ни в какое сравнение с прежними. Он даже не почувствовал облегчения, когда за Чумой захлопнулась дверь.
* * *
– Если он что-то вбил в башку, само оно у него не вылетит, – сказал Макар.
Все трое сидели, прижимая к голове комья туалетной бумаги, намоченной холодной водой. Со стороны они напоминали трех обезьянок. Обезьянки стояли у бабушки на комоде. Саня знал, что это буддийские символы, они означают «не вижу дурного», «не говорю дурного», «не слышу дурного». Ему были известны даже имена обезьянок.
– Кикадзару, Ивадзару, Мидзару, – пробормотал он.
– Ты чего там, колдуешь?
Гена заинтересованно уставился на него. Только теперь Симонцев заметил, что синий кабан на его плече превратился в грязное пятно.
– Ой, татуировка твоя… Что это с ней?
Макар с Геной покатились со смеху.
– Аха-ха! Ты думал, реально наколка?.. – задыхался Макар. – Да я ее ручкой нарисовал! А круто было бы… Сидим тут, как зэки… купола с крестами бьем…
Он вытер слезы и похлопал Саню по спине:
– Это мы от скуки изгалялись. Тебе тоже нарисую, если захочешь.
– У тебя ручка есть?
– И ручка, и карандаш. Утром выдают, вечером отбирают. Кабан бдит.
Симонцев покрутил это известие в голове. Ручка, карандаш… Можно попробовать подать сигнал наружу…
– Записку хочешь написать? – проницательно спросил Макар. – А я давно предлагаю снять с Геннадия кусок кожи, как индейцы делали.
– Я те сниму!
– Свернем в трубочку и отправим с почтовым голубем на материк! – не унимался Макар.
Саня фыркнул. Резь в ухе наконец-то прекратилась, и он познал расслабленное счастье человека, у которого ничего не болит. Спустя несколько секунд все трое уже хохотали.
– Чуме дать конвертик… – сквозь смех выдавил Симонцев. – Пусть отнесет на почту…
– Ха-ха-ха!
– Не, лучше сразу в милицию…
– Хорош ржать, кони, – урезонил Макар. – Чума вернется, и чем мы его порадуем? Не слышу ответа!
Гена сострил:
– Ты глухой на одно ухо, вот и не слышишь.
– Будем глухие на оба, если не отгадаем.
Саня поразмыслил и спросил:
– А раньше загадки были?
– Само собой. Любимое его развлечение. Но попроще.
– Какие?
– Ген, последнюю помнишь?
– «Дети любят молодца, а колотят без конца», – заунывно продекламировал Гена.
– А, точно! Ну, это просто. Сам допетришь?
Симонцев понимал, что настоящая отгадка – «мяч» – не подходит. Но больше в голову ничего не приходило.
– Мозгами-то пошевели!
– Чума! – осенило Саню. – Это сам Чума!
– Молодец, делаешь успехи!
Он даже покраснел от похвалы.
– А до нее?
– «Белая пушинка на руку упала и пропала».
– Снег, – не раздумывая выпалил Саня, и Илюшин изобразил, словно в замедленной съемке, удар ему в челюсть.
– Ты-дыщ! – сказал он. –
