Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
Он слизнул кровь и сплюнул в угол. Так делали старшие мальчишки, и в этом был шик. Но его собственный плевок едва не повис на штанах.
Гена без особого интереса поглядывал на них.
– Вводится новое правило, – растягивая слова, сказал Макар. – Ты начинаешь следить за базаром. А то вони от тебя много, а реальной пользы – с гулькину писю.
Симонцев подумал, не броситься ли на него, но им внезапно овладела апатия. Неистовое возбуждение схлынуло, и стало наплевать и на кровь, и на то, что ему дважды врезали. Он отвернулся и, шаркая, ушел на свою койку. Если бы Гена накрыл его подушкой и принялся душить, Саня даже не стал бы сопротивляться. Его тошнило от происходящего.
Кровать просела, и он услышал голос Илюшина:
– Сбежать отсюда так, как ты предлагаешь, невозможно. Этот подвал – бетонная коробка в земле.
Саня заткнул уши, но это не помогло.
– В подвале три комнаты, включая нашу. Все укреплены будь здоров. Кабан рассказывал, он сам тут все строил. Это, блин, бункер. Может выдержать попадание ядерной бомбы. Опять же, с его слов.
Макар говорил так спокойно, словно не бил только что Симонцева по лицу. Услышав про комнаты, Саня повернулся и уставился на него:
– Откуда ты знаешь?
Илюшин вздохнул.
– Мы совсем, по-твоему, придурки? Я здесь с начала марта. А Геннадий – вообще почти год.
– Не почти, а больше года, – поправил Гена.
Саня забыл о рассеченной губе и ноющей скуле. Он посмотрел на Макара, потом на Гену, потом снова на Макара.
– Больше года?!
Илюшин пожал плечами. У Симонцева вдруг вспотели и резко похолодели ладони. Это было очень странное ощущение. Он непроизвольно вытер их о штаны и сглотнул.
Как это – больше года? Он мог поверить в две недели, в три. Даже в месяц, хотя этот срок казался ему безумным. Но год?! А Илюшин с начала марта… Выходит – три месяца?
Год провести в этой вонючей норе, не выходить на улицу, служить игрушкой для идиота…
Он вскочил, оттолкнул Макара, кинулся в угол, и его стошнило на бетонный пол.
* * *
– Мы думали украсть инструменты, – размеренно рассказывал Илюшин, наблюдая, как Саня отмывает пол. – Ничего не получилось. Кабан – зоркая сволочь, он бдит. А вырубить Чуму, пока его нету – дохлый номер.
– Гена мог бы попробовать, – тихо сказал Симонцев.
– Сам пробуй, – немедленно отозвался тот с раздражением. – Нашел дурака!
Саня поймал предостерегающий взгляд Макара, прикусил губу и принялся полоскать тряпку в ведре.
– Лан, прогуляюсь до сортира. – Гена поднялся. – Вы, это… Никуда не уходите без меня!
Он загоготал, очень довольный своей шуткой, и вразвалочку пошел к занавеске.
– Сбегать надо так, чтобы не поймали, – сказал Макар. – Ты знаешь, что эти козлы сделают с нами за попытку побега?
– Что?
– План должен быть – вот такой верный. – Макар крепко сжал кулак и показал Симонцеву. – И после побега мне лично должно быть лучше, а не хуже, ясно?
Саня непонимающе уставился на него.
– Чего ты вылупился? Ты-то домой побежишь, к мамочке под крыло. А мы куда?
– Не знаю… Тоже домой? – глупо спросил Саня.
Илюшин некоторое время смотрел на него, как показалось Симонцеву, с презрением.
– Это ты Генке скажи, которого продали, как козла.
– Э, слышь, не зарывайся! – донеслось из туалета.
– А у меня вообще дома нет, – добавил Макар. – Мне куда бежать, по-твоему?
– Как это – нет дома? Так не бывает.
Илюшин сухо рассмеялся и отошел.
* * *
Живых людей можно держать как попугайчиков в клетке.
Это было открытие номер раз.
Бывают дети, лишенные дома. Они не выглядят как беспризорники, или цыганята, или те развязные девчонки из интерната, о которых взрослые говорили, поджимая губы: «Неблагополучные». Илюшин выглядел… симпатичным. Чистоплотный. С грамотной речью. Он даже матом почти не ругался, в отличие от Гены. Для Сани Симонцева это был показатель высокой внутренней культуры. И такому подростку некуда идти?
Это было открытие номер два.
Его, Саню, можно бить просто так, и никого за это не накажут.
Это было открытие номер три.
Открытие номер четыре: с содой посуда отмывается лучше, чем с мылом.
На следующий день все повторилось: и петля на шее, которую его товарищи по несчастью пренебрежительно называли шнурком или хомутом, и ведро с мокрой тряпкой, и чистка овощей. Но главное – загадочки. Чума не желал играть в подвижные игры, он желал сплочения коллектива. От этого выражения у Сани мороз бежал по коже. Представлялось, что в финале этого сплочения их троих просто слепят друг с другом, как пластилиновый ком, и наружу будут торчать переломанные руки и ноги.
Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три…
Они перебрали кучу вариантов, и все оказались неверными. Один раз показалось, что угадали, – когда Макар в сердцах брякнул: «Морская фигура, какая ж ты дура!» и Чума начал тоненько хихикать. Хихиканье переросло в смех, он повалился на ковер, тыча пальцем в Илюшина и восторженно повторяя: «Ду-у-ура! Ду-у-ура!» Но затем перестал смеяться, сел и заорал, что ругаться плохо, они плохие мальчики, а плохих мальчиков наказывают…
Все это время Сане казалось, что ответ где-то рядом, летает, издевательски ухмыляясь, как невидимый Чеширский кот. Чума разозлился всерьез. Он толкал их, лягал, а Гену повалил на пол и занес над его головой огромный кулак. Рудного спасло от увечья только то, что Илюшин заорал сзади: «Не отдадим Курилы японцам!», и Чума обернулся в изумлении. Все уставились на Макара, а тот сказал как ни в чем не бывало: «Морская фигура, береги Курилы». Чума нахохлился, но отошел от перепуганного Гены и снова плюхнулся на ковер.
Но он был на взводе. Морщил нос. Почесывался. Скалился, как рассерженная обезьяна.
– Море волнуется раз! Море волнуется два! Море волнуется три!
«Ложка-понарошку, – вспомнил Саня. – Ложка-свекровка».
– Морская фигура, умри! – выпалил он.
Чума озадаченно уставился на него и вдруг расплылся в довольной улыбке.
– Да-а-а… Саня хороший!
Станцевал какой-то дикий танец и ушел, распевая: «Морская фигура – умри! Морская фигура, умри-и-и!»
– Блин, пронесло! – Макар плюхнулся на койку.
– Меня чуть реально не пронесло, – простонал Рудной. – Чума прям лютует! Сволочь, контуженый.
– Может, таблетки не выпил… Сань, ты крут! Как догадался?
– Да он рифмы бормотал. – Симонцев не чувствовал ни торжества, ни радости, только усталость пополам с облегчением. – Кошка-мошка, речка-печка… Надо было мне раньше сообразить.
Но на следующий день этот прием не сработал. Чума снова пришел с загадочками.
Он сидел
