Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
Саня сделал еще шаг к веселому синеглазому человеку и поймал взгляд парня с чубом.
Взгляд этот был полон жалости.
Несчастного тринадцатилетнего Сашу Симонцева, домашнего мальчика, хорошиста и местами отличника, которому бабушка пекла пирожки с капустой и разрешала собирать деревянной ложкой пенку с малинового варенья, этой жалостью хлестнуло, точно кнутом. Он замер на полушаге и в промежутке между двумя ударами сердца осознал, как страшно ошибся. Трамвай рванул с остановки, разгоняясь до космических скоростей и унося от него маму, папу, бабушку и бабушкиного хромого кота Ибрагима.
А Саня остался в цементном подвале.
– Что ж ты ябедничаешь, – укорил его синеглазый человек. – Взрослый мальчик, а ябеда. Доносчику первый кнут. Слыхал такое выражение?
Симонцев наконец-то узнал его. Это был водитель, который махал ему из легковушки. Только в машине он был с бородой, а сейчас – обычный мужик с короткой щетиной.
– А куда вы бороду дели? – глупо спросил он.
Тот захохотал и поманил Стасика:
– Ну все, пойдем ужинать.
– Дима, мы игра-а-аем! – запротестовал тот.
– Хватит уж, наигрались. Пошли, я сказал.
Стасик поднял кастрюлю и вперевалку вышел из комнаты. Дверь захлопнулась, щелкнул замок.
Саня присел на край кровати. В голове было как после пожара: черно и страшно.
– Все целы – уже хорошо! – объявил парень с чубом. – Ген, четко попал: в жопку.
– Опыт не пропьешь!
– А ты, значит, Саня… Давай хоть познакомимся по-человечески.
– Геннадий, – пробубнил татуированный и бухнулся на свою койку. – Слышь, малой, ты котелком шваркай в другой раз сильнее.
Симонцев посмотрел на парня с чубом.
– А ты Илья? Я слышал…
– Да не, это меня Геныч так иногда зовет. В минуты душевного волнения. – Парень улыбнулся и протянул руку. – Я Макар. Макар Илюшин.
– Имя какое… редкое… – проговорил с запинкой Симонцев, пожимая руку.
– Спасибо бабуле, поклоннице Макаренко. Это педагог такой. С беспризорниками работал. И книжки об этом написал. Эх какого бы человека он сделал из тебя, дружище Геннадий!
– Обойдусь, – лениво отозвался тот.
– Ну, Саня, рассказывай, как тебя угораздило.
* * *
Рассказ Симонцева Макар выслушал без всякого удивления. Только покивал, словно чего-то такого и ожидал.
– А вы… – тусклым голосом спросил Саня. – Вы давно здесь?
– Ну так, – уклончиво сказал Макар. – По-разному. Я меньше. Геныч дольше.
– А как сюда попали?
– Я – по глупости. А Генку купили.
– Как это?
– Ген! Поведай товарищу…
Гена поворочался – и начал рассказывать. Говорил он плохо, косноязычно, и рассказ его был довольно бессвязен. Большую часть Симонцев скорее угадал, чем понял.
Геннадию Рудному было не шестнадцать, а всего пятнадцать. Жил он в деревне с дядькой. В повествовании появлялись и исчезали какие-то невнятные бабы, мелькали мужики, в именах которых его слушатель быстро запутался, вдруг возникли продавщица с участковым и почему-то сосед-мотоциклист, роль которого так и осталась туманна. Однако Саня уловил четко, что жизнь у Гены была нелегкая. Он не посещал школу – что в мире Симонцева было совершенно немыслимо – и в основном помогал дядьке по дому, на огороде и с уходом за скотиной. Рассказывая, как он пас деревенское стадо, Гена просветлел. В подробностях изобразил, как они с дядькой отравились метиловым спиртом и чудом остались живы. Потом начал заунывно рассказывать о склочной соседке, которая постоянно «насчет нас звонила». Симонцев напряженно вслушивался, пытаясь из обрывков составить цельную картину.
– Ну а потом эти приехали… А мы с дядькой чот с утра посрались… А чего он, я ему говорил, а он это. Ну, короче, и того. Сговорился он. А я чего? Мне откуда знать? Я Кашпировский, что ли? Выхожу – забрали меня. Очухался – блин, темнотища! А я темноту не люблю. Меня, когда темно, это… И потом башка раскалывается. Эти приходят, ржут. Ну а потом, короче, как обычно все. Ну, ты видел.
– Видел, ага, – растерянно подтвердил Саня.
– А после этого привезли. – Гена кивнул на Илюшина. – Малеха повеселее стало. Хотя тож это. Хуже комара.
– Ты лучше скажи, сколько дали-то за тебя? – насмешливо спросил Макар.
– Да не помню я!
– Брось! Мне-то говорил!
– Отвянь. Чо прилип!
Гена нахмурился и перевернулся на другой бок, показывая, что разговор закончен.
– К нему привыкнуть надо, – вполголоса сказал Макар. Он уселся по-турецки на койке Сани. Если зажмуриться, можно было представить, что они в пионерском лагере болтают в тихий час, вместо того чтобы спать. – Но главное ты уловил, да? Дядька его продал. Не знаю, сколько братья за него дали, Генка каждый раз путается в показаниях. Знаешь, что самое обидное? Он даже видел, как деньги за него передавали. Только не понял, что именно у дядьки купили. А купили-то они – его.
Под его правой бровью Саня разглядел шрам в виде звездочки.
– Чушь какая-то! – Симонцев с силой помотал головой. – Это же… работорговля!
Он никак не мог понять, отчего эти двое, Макар и Гена, так спокойны.
– Ну, видишь, одного сторговали. Тебя прямо на улице похитили.
– А ты?
Макар помрачнел и отмахнулся:
– Со мной совсем по-идиотски вышло. Даже вспоминать неохота.
– А почему братья? – спросил Саня.
– Так они в натуре братья. Старшего, который вторым пришел, Димой зовут. Для нас – Кабан. Младшенький – Стасик. Если по-настоящему – Чума. Только в лицо его так не называй, он обижается. А когда Чума обижается… – Макар вытянул губы трубочкой и покрутил головой. – Ладно, пошли, сортир покажу.
За голубой занавеской оказались унитаз и раковина с ржавым пятном вокруг слива. Саня в каком-то отупении включил и выключил воду, изучил батарею, на которой сушились трико, носки и трусы. У него вдруг громко заурчало в животе.
– Кормежка теперь только на завтрак, – с сожалением сказал Макар. – Пошли, скоро свет отключат.
– Откуда ты знаешь?
Илюшин пожал плечами. Возле своей койки Саня помялся, не понимая, что нужно делать. Ложиться под одеяло было… глупо. Но Гена уже похрапывал, а Илюшин проворно, как обезьяна, забрался по своей лесенке наверх и тоже укладывался, словно вил гнездо. Саня лег не раздеваясь.
И тотчас погас свет, будто за ними наблюдали.
– Макар, – позвал Симонцев. – Макар!
– А?
– Что с нами будет?
Илюшин помолчал.
– Спи, – наконец сказал он. – Завтра во всем разберешься.
* * *
Саню подбросило на постели, словно от удара током. Он не знал, сколько проспал, но свет уже горел. Генка заправлял постель. Выцветшие семейные трусы ниже колена оказались пошиты из той же ткани, что и туалетная занавеска.
– Так,
