Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
– Таракан-таракан-таракашечка, жидконогая козявочка-букашечка! – отрапортовал Саня.
Чума засопел, шевеля ноздрями, словно его нос собирался взлететь со своего места. Это было жутко и завораживающе. Саня ощутил себя повисшим в сером спертом воздухе подвала. Дурак, какой же он дурак! Почему позволил себе отключиться? Почему перестал контролировать и себя, и Чуму? Если сейчас идиот обозлится, все покатится к чертям.
Ноздри успокоились.
– Букашечка-какашечка! – сообщил Чума и захохотал. – Обосратушки-перепрятушки!
Саня тоже улыбнулся, хотя ноги у него подгибались. Он понимал, что с ним творится что-то не то. Но изменить ничего не мог. Когда Чума впихнул его в камеру, он прижался спиной к двери и сполз на пол. Макар и Генка бросились к нему и не сразу поверили, что все в порядке.
– Я сегодня дебил какой-то, – пробормотал Саня. – Хуже Чумы.
– Ты Кабана видел?
– Нет. Свалил Кабан. Пока не забыл, – спохватился он. – Надо захватить телогрейки, когда будем наверху. Иначе замерзнем нафиг. Там вроде бы снег собирается.
Все трое переглянулись. Упоминание о телогрейках отчего-то сделало потенциальный побег пугающе близким и реальным. Саня вдруг по-настоящему осознал, что уже этим вечером они могут оказаться на свободе. По лицам друзей он видел, что они чувствуют то же самое.
– Елы-палы, неужели дядьку увижу… – проговорил Генка.
– Цыц! – неожиданно резко сказал Макар. – Сглазишь, болван!
– Морду ему набью…
– За то, что он с тобой сделал, убить мало, – тихо сказал Симонцев.
– Не, убивать – это не по-христиански… Да и посадят. Ну нафиг.
– Телогрейки, – сказал Илюшин, нервно нарезая круги по камере. – Телогрейки-телогреечки… А обувь?
Почему-то про обувь они не подумали.
– Калоши придется, – сказал Симонцев.
– Паршиво. В них не разбежишься.
– В коридоре кеды валяются, можно зашнуровать потуже…
– Генке подойдут, у него лапа здоровая…
– Я чего, я вообще босиком могу!
Они говорили негромко, будто их могли подслушать из-за двери.
В их жизни, где ни у кого не было другой одежды, кроме двух драных футболок, трико и самосшитых трусов из грошовой ткани, телогрейки представлялись чем-то вроде скафандров. Предстоял выход в открытый космос.
Отсчет пошел.
Симонцев взглянул на товарищей. С Макара слетело его вечное шутовство. Он то и дело принимался нервно посвистывать, но спохватывался и замолкал. Генка теребил зуб, подвешенный на шнурке.
Саня глубоко вдохнул.
– Сколько времени до ужина?
– Час пятнадцать, – отозвался Макар.
Саня и сам это знал, но должен был сверить внутренние часы.
– Это если Чума не собьет режим. Завтрак-то задержали.
– А обед был вовремя.
– Все равно. Давайте уже с луковицей начнем…
Они распотрошили тайник. Саня зачем-то взвесил в ладони кирпич и опустил на застеленную кровать. Они уселись кружком на ковре. Подсохшую тыкву положили рядом, и Генка протянул луковицу.
– Кто первый?
Саня взял луковицу и обвел их взглядом.
– Ну что, начали?
Макар кивнул и даже ухмыльнулся:
– Давай, потроши Бориса.
Симонцев ловко ободрал луковицу от шелухи. Генка с хрустом откусил пол-луковицы и выплюнул в ладонь. Оставшуюся половину они с Макаром разделили по-братски.
Каждый принялся тщательно жевать, откусывая по небольшому кусочку. Илюшин морщился и кривился, у Сани текли слезы. Только Генка жевал спокойно, словно это было яблоко.
Жеваную кашицу они сплевывали в тканый мешочек. Когда-то это была наволочка. По камере распространился острый запах.
Теперь глаза слезились у всех троих.
Генка взял мешочек с измельченной луковицей и принялся выжимать над тыквенной плошкой. Потек мутный сок.
– Ого, три ложки, – восхитился Макар. – Не зря погиб Борис.
– Зря или нет, это мы еще посмотрим…
Но Саня тоже обрадовался, увидев, сколько жижи удалось нацедить.
– Макар, долго еще?
– Сорок минут.
Эти сорок минут тянулись невыносимо. Саня грыз ногти, сидя на койке. Макар кружил по комнате. Напряжение сгущалось с каждой секундой. Всем троим казалось, что вот-вот распахнется дверь и что-то произойдет. Ввалится Кабан. Или они оба, Кабан с Чумой. Или что еще случится, но совершенно точно – не то, что они запланировали.
– Пятнадцать минут, – сглотнув, сказал Илюшин.
Он старался держаться хладнокровно. Но в нем прорезались блатные повадки, а черты лица заострились, придавая Макару сходство с крысенышем. Мальчик из интеллигентной семьи, за которого Саня когда-то принял Илюшина, исчез без следа.
Гена встал и начал разминать кулаки.
Саня осторожно, чтобы не расплескать луковый сок, долил в плошку воды. На выходе из туалета он споткнулся и чуть не упал. Макар зашипел сквозь зубы нецензурное. Но Симонцев устоял.
– На! – Он сунул плошку Илюшину.
Десять минут.
Он взял свое оружие, кивком приказал Генке отойти и отправил болу в полет. Три круга. Четыре. По верху, по низу. Кирпич летел как обычно, все было в порядке, да и с чего бы ему лететь не так, если Саня тренировался каждый день… Но ощущение, что вот-вот случится что-то ужасное, не отпускало.
«Ссыкло, – обозлившись, сказал он себе. – Что ты панику наводишь, нюня. Или делай, или отменяй все к чертовой матери».
– Мужики, – вдруг басовито позвал Генка, и эти «мужики» прозвучали так смешно, что Саня прыснул. – А если это… А вдруг придется разделиться? Надо бы решить, где встречаемся.
Илюшин ошеломленно уставился на него.
– Геныч, что ты несешь? Как это – где встречаемся? Мы что тебе, блин, в метро?
Рудной поскреб затылок.
– А-а, ну да, – растерянно согласился он. – Чот я не подумал.
– Ген, ты сейчас лучше вообще не думай, – мягко попросил Саня. – Просто делай, о чем договорились.
Пять минут. Чума всегда был точен. У Сани как-то странно забурчало, заворочалось в животе. Он провел пальцами по шероховатой поверхности кирпича. Это его немного успокоило.
Шаги на лестнице услышали все. Саню вдруг отпустил мандраж, гнусное бурление тоже выключилось. В голове наступила необыкновенная ясность, словно его облили ледяной водой. Он подумал: если все пройдет, как они задумали, эта дверь сейчас откроется для него в последний раз.
Она столько раз распахивалась. И всегда он ждал – иногда с ненавистью, чаще – со страхом, в последнее время – с равнодушием… Но впервые – с предвкушением. И огромным желанием, чтобы за ней оказался Чума.
– Погнали, – хрипло сказал он.
– С богом, – отозвался Генка.
Илюшин промолчал. Пока проворачивался ключ в двери, он по-кошачьи перетек в центр комнаты. Генка забился в дальний угол. Саня встал в шаге от угла ковра. Они долго спорили, но в конце концов решили, что это лучшая позиция. Макар успеет уйти из-под удара, а Симонцеву хватит расстояния для броска.
Дверь распахнулась. Сердце у Сани ухнуло в живот и там, в животе, перестало биться на целых две секунды, до тех пор, пока он не увидел в
