Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
Он сунул дневник в карман и ушел. Чума напоследок показал им кулак.
После долгого молчания Генка неуверенно спросил:
– Это чо такое было? Вы зачем его на дневник-то навели?
Илюшин длинно выдохнул и повалился на койку.
– Навели, чтобы он нашу болу не обнаружил, – сказал Симонцев.
Во рту была такая сушь, словно он с утра не выпил ни глотка, и он пошел в туалет за водой.
Вслед ему Рудной что-то обрадованно говорил, поняв, наконец, что они проделали, но Саня не слушал. В ушах набатом звучали заключительные слова Кабана.
«Не корми ты их завтра».
Он был прав. Кабан собирается уехать.
И если Чума последует его совету, они не смогут сбежать. Потому что к ним никто не придет.
* * *
Он не умел молиться. Генкины заговоры были не в счет. Лежа без сна в темноте на продавленной койке, Саня думал, что им делать, если завтра Кабан не уедет.
Он до такой степени овладел искусством вслушиваться в этих двоих, Чуму и Кабана, что из микроскопических оговорок, взглядов, хмыканий, пауз и жестов заключил, что живыми им оставаться недолго. По какой-то причине Кабан собирался от них избавиться. Ни один из них не доживет до Нового года.
«А если нет? – спросил он себя. – Если я ошибся?»
Ему представилось, как они готовятся к празднику. Генка режет овощи для оливье. Макар развешивает гирлянду из флажков. Вваливается Кабан с живой елочкой, стряхивает снег с мехового воротника. «Нравится, орлятки?» Чума сидит за столом, высунув язык, и клеит коробочки. По телевизору поет эта, как ее… Ну про которую мама каждый раз вздыхает: «Боже мой, какая талия!», а папа откликается: «В рюмочку!» Потом – подарки, игры, песни под гитару…
Он тихонько засмеялся. Пять минут, пять минут, разобраться если строго, в эти целых пять минут можно сделать очень много.
Можно все кости человеку переломать. Ну или самые большие.
– Ты чего не спишь? – позвал Макар.
Генка похрапывал безмятежно, словно ничего не произошло.
– Да просто… Не спится.
– Сань, все нормально будет.
– А если нет?
– Если нет, то не будет!
– Логично!
Теперь засмеялись оба. Этот маленький и довольно бессмысленный диалог неожиданно приободрил Симонцева. Потому что они оба не спали, оба думали о завтрашнем дне, и смешило их одно и то же.
– Офигенно ты придумал с дневником, – вполголоса сказал он.
– Надо было как-то выкручиваться. Кабан аж затрясся, видал?
– Ага. Слушай! А вдруг он нас голодом заморит? Две недели не будет вообще сюда заходить… И Чуму не пустит.
– Тогда мы Генку съедим, – флегматично сказал Макар. – Как раз на две недели хватит.
– Сырым, что ли?
– Не привередничай, – отозвался Илюшин. – Все, отбой. Надо спать. Завтра непростой день.
«Непростой день», – повторил про себя Симонцев. Представил, как они жуют сырого Генку, а тот бормочет свои заговоры, снова рассмеялся и мгновенно заснул.
* * *
В восемь утра – тишина. В девять – тишина. К десяти они уверились, что Кабан решил исполнить свою угрозу и кормить их не будут. Но в половине одиннадцатого хрустнул замок, как сломанная ветка, и дверь распахнулась.
– Доброе! Утро! Дядь! Дима!
Хрумкая безвкусной яичной скорлупой, Саня обдумывал, в чем причина задержки с завтраком. Неужели Кабан передумал? Или он сегодня никуда не уедет? Или…
Чтобы заткнуть панические внутренние голоса, он достал болу и раскрутил над головой.
– Щас Чума припрется, а ты тренировку затеял, – укоризненно сказал Макар.
– А если обыск? – поддержал его Генка.
– Если обыск… без разницы… все равно найдет… – Саня пристально следил за дыханием.
Собрать петлю. Раскрутить болу. Отпустить петлю. Снова подхватить. Ему наконец-то стало ясно, что Чума находит в своих веревках. Предмет в его руках оживал. Но главное – на какое-то время мир съеживался до круга, очерченного летящим обломком. В центре этого мира был он, Саня Симонцев. Он хоть чем-то управлял, и штуковина в его руках была смертоносной.
Он представил, как входит Кабан. Кирпич, найденный Макаром, в оплетке, сделанной Генкой, летит ему в висок. С хрустом пробивает кость. Синие глаза становятся похожи на кефирные крышечки, которые Саня еще застал в детстве – крышечки из фольги, синие, зеленые и малиновые…
Собрать петлю, запустить кирпич, распустить петлю, перехватить веревку… Если войдут они оба, и Кабан, и Чума, на кого натравить злую красную осу? Осу, спавшую в выдолбленной тыкве? Осу на привязи из пододеяльника? Он засмеялся и поймал обеспокоенный взгляд Илюшина. Генка вообще от греха подальше свалил в уборную.
– Саня, хорош! – уже громче сказал Макар.
Симонцев поднял левую руку, и оса приземлилась точнехонько в его ладонь. Он погладил шероховатую спинку.
– Убери это! – приказал Илюшин. Вид у него был рассерженный. – Скоро Чума припрется, а ты угомониться никак не можешь.
«Я повелитель красных ос», – хотел сказать Саня. Но из туалета высунулся Рудной, и Симонцев вдруг заметил, что лицо у него испуганное.
Это мгновенно привело его в чувство.
– Ген, ты чего?
– Да чего… Стоишь, блин, точно шаман, свистишь, не слышишь ничего, как оглох…
Генка бочком пробрался к своей койке, словно вокруг Сани продолжал летать невидимый снаряд.
– Блин, ну простите! Увлекся!
– Приди в себя уже! – Макар был очень зол. – Делаем все как договорились. Ждем вечера. А там по плану.
«А я ведь хотел, чтобы Чума пришел прямо сейчас, – подумал Симонцев. – Грохнуть его, падлу, на месте, и больше вообще ни о чем не думать».
– Сил моих нету ждать, – устало сказал он и сел на ковер.
За эти шесть месяцев от ковра остались одни лохмотья. Сквозь прорехи просвечивал пол.
Макар поднял голову, прислушался и спрыгнул с койки:
– Чума идет! Приготовиться!
* * *
Если бы четыре часа спустя Симонцева попросили рассказать, что происходило в течение дня, он не смог бы ответить. Между тем все шло как обычно. Чума затеял подвижные игры. Потом было сплочение коллектива. Отгадали они очередную загадочку или нет? В забой отправили Саню, но чем он занимался? Что готовил на обед? Запомнился ему только не серый даже, а бледно-бурый заоконный свет. День был как прокисший компот, и пах он кислятиной.
«Да нет же, это от Чумы воняет», – сказал себе мальчик и очнулся.
Они шли вниз по подвальной лестнице.
– Курагу за рога, за рагу, загугу, – бормотал Чума.
Эта курага так странно совпала с мыслями о прокисшем компоте, что Саня остановился и диковато взглянул на него.
– Ты что, дура-ак? Чего зенки тупые таращишь?
– Извини, Стасик, я задумался…
– Нет, отвечай! – Чума ткнул его пальцем
