Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
Поднять руку с зажатой веревкой.
Запустить кирпич по орбите вокруг головы.
Не торопиться.
Мизинцем и безымянным прижимать свободную петлю.
Отпустить ее, одновременно направляя кирпич к цели.
В конце концов Саня поймал нужное чувство: внутреннее прояснение, когда знаешь точно о еще не запущенном снаряде, что он полетит куда надо. Как будто веревка и кирпич были продолжением его руки. Руку не требуется направлять. Рука просто берет. Просто делает. Просто бьет. Просто отпускает веревку. Просто сшибает с ног стодвадцатикиллограммовую глыбу.
Когда освоили обычный бросок, перешли ко второму этапу.
Тренировались друг на друге. Это оказалось больно, а иногда и очень больно. Если бы Кабан хоть раз вздумал осмотреть своих пленников, он заподозрил бы неладное. Ноги ниже колен у них покрылись сплошной синевой. «Если что, соврем, что в футбол играли», – сказал Макар. «Воображаемым мячом», – согласился Симонцев.
Ноги, впрочем, болели и ныли совсем не воображаемо. Однако свою роль сыграла закалка. Чума хорошо их подготовил. За полгода Симонцев уяснил, что привыкнуть к боли невозможно. Умозаключение, к которому он шел довольно долго, звучало так: когда тебя бьют, тебе всегда больно. Сколько бы ни лупил их Чума, легче не становилось. Даже наоборот: помятое тело на каждый тычок отзывалось все острее. Но оказалось, что можно освоиться с ощущением боли.
Тебе больно. Это часть твоего существования. Так обстоят дела, и нечего над этим особо рассуждать.
Поэтому к синякам и разбитым в кровь икрам все трое отнеслись стоически.
После недели тренировок стало ясно, как распределяются роли. Саня кидал болу лучше остальных. Кирпич его слушался. «Если бы существовали чемпионаты по заарканиванию страуса, ты бы первенство мира выиграл влегкую», – сказал Макар. Генка согласно кивнул. Ему пришлось тяжелее всех, потому что тренироваться Илюшин и Симонцев могли только на нем. Генка двигался влево, вправо; поворачивался спиной; стоял смирно, подчиняясь командам, а Саня раз за разом раскручивал над головой снаряд.
В конце концов случилось то, что должно было случиться: кирпич раскололся вдребезги. Сначала Симонцев решил, что вся затея пошла псу под хвост. Но на следующий день Макар притащил из сарая еще один такой же.
– У тебя там склад, что ли? – спросил Саня, с недоверчивой радостью глядя на их новое оружие.
– Рожает он их! – сказал Генка и мстительно захохотал.
Макар покачал головой и предупредил:
– Вы больно-то не радуйтесь. Это последний. Я всю кучу в сарае разобрал. Потом придется что-то еще придумывать.
Но второй этап тренировок пошел куда лучше. Саня больше не позволял кирпичу ударяться о стены. «Товарищ Чингачгук – на позицию!» – объявлял Макар после ужина. В это время Кабан практически никогда не приходил, и у них было несколько полноценных часов для отработки нападения.
Все это постепенно приобретало характер игры.
Макар – Чиполлино.
Саня – Чингачгук.
Гена – локомотив.
В процессе они как будто забывали, для чего это все изначально было задумано. То, что было тренировкой, а затем игрой, постепенно превратилось в какое-то ритуальное действо.
Чиполлино выходит на позицию первым. Улыбка. Взмах. Прыжок. Макару не приедалась его роль. Выглядела она донельзя простой, но каждый понимал: если Илюшин хоть в чем-то накосячит, им конец.
Затем – Чингачгук. Три секунды на бросок. Через три секунды перемещения Чумы станут непредсказуемыми. Скорее всего, он кинется на них, и тогда кирпич бесполезен.
Последний – локомотив. Генка и рад бы тренироваться, но сшибать ему было некого. Ни Макар, ни Саня роль Чумы сыграть не могли. Все трое вслух повторяли одно и то же, как заклинание: «Подбежать. Толкнуть. Повалить». «Размазать его, как корову по рельсам», – бросил Макар, когда они только начинали выстраивать игру. После этого Генка и стал локомотивом.
Тайник устроили в углу под пустующей нижней койкой. Место было ненадежное, но лучше ничего не нашлось.
До отъезда Кабана оставалось четыре дня. Из трех необходимых предметов у них было пока только оружие. Предстояло добыть веревки, которыми они свяжут Чуму, и подходящую посудину.
Пока они готовились, тренировались, роняли бедного Генку, спорили о тактике и обсуждали ошибки, Саня существовал почти в своем теле. Почти. Исчезало раздвоение, когда один Симонцев, довольно взрослый и усталый, наблюдал снаружи, как второй проживает свою глупую маленькую жизнь. На какое-то время Саня, поглощенный подготовкой к побегу, обретал целостность.
Это не было похоже на счастье. Но было похоже на избавление от боли.
Он смотрел на Макара, который разве что не искрился от воодушевления, и понимал, что Илюшин испытывает то же самое. Только в отличие от него Макар в этой холодной, тоскливой, душу вынимающей раздвоенности существовал куда дольше.
* * *
От идеи стянуть моток веревки отказались. Заметят и Кабан, и Чума. Лучше всего было бы незаметно отрезать от мотка по куску, но отрезать было нечем. «Да и к мотку не подберешься», – охладил Симонцев порывы Рудного, который собирался рвать веревку голыми руками.
Пришлось использовать пододеяльник. С этого момента их план перешел в опасную фазу. Объяснить Кабану найденный при обыске кусок кирпича они бы еще сумели. А вот испорченный пододеяльник – уже нет. Все надежды были на то, что Кабан до отъезда не заявится со шмоном.
Пододеяльник аккуратно разодрали на полосы.
– Кабан, сволочь, какое прочное бельишко закупил, – ворчал Илюшин. – Не пожмотничал!
– А он вообще на нас не экономит, – отозвался Симонцев. – Широкой души человек!
– Благодетель!
– Тихо вы, мешаете! – рявкнул Генка.
Из лапши, в которую накромсали пододеяльник, он сплел четыре веревки. Важна была не длина, а прочность. Веревкам предстояло удержать брыкающегося Чуму.
Оставалась посудина.
Луковицу Саня загодя стащил в забое. Маленькая крепенькая луковка в золотой шелухе. На нее возлагалось столько надежд, что до дня икс луковка негласно была признана четвертым обитателем камеры, которому предстояло положить свою овощную жизнь во спасение остальных. Илюшин ручкой изобразил на шелухе сощуренные глазки и плотно сомкнутый ротик. Луковица сразу обрела характер – замкнутый, неуживчивый и принципиальный. Назвали ее Борисом.
Посудина не попадалась на глаза. Закончилась подготовительная неделя, истек понедельник, наступил вторник. Посудины не было. Ни плошки, ни тарелки, ни чашки, вернее, ничего, чем можно было бы их заменить. Этого Симонцев никак не ожидал. Разнообразных емкостей вокруг хватало. Он не подумал, что утащить в шахту хотя бы одну окажется невыполнимой задачей. Одно дело – спрятать под футболкой луковицу, другое – чашку или тарелку. К тому же Кабан заметил бы нехватку.
Симонцев физически чувствовал, как утекает время. Оно
