Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз
– Полноте, Георгий. Ясно же как белый день. – Скучный Василь взял того за рукав, подергал.
– Нет, это ты постой… Постой! У меня, кажется, глаза разверзлись. Мы ведь все любим Игната не за изысканность речей и манер, а за его простоту и порядочность. Он злу не потатчик. Однако теперь мне вдруг открылось, нечаянно открылось… – Кортнев замолчал не договорив.
– Да оставьте уже запирательство, Игнат Иваныч. Вы разоблачены, и дело с концом. – Шуляпин довольно потер пухлые свои ручки.
– Нет, это еще не все, – продолжил Кортнев, не слушая его совсем. – Игнат… Господин Митрошин он такой – сильный, справедливый… И нетерпимый ко злу, к нечестивости. Теперь мне представляется, что и Аристарх Стародворский погиб не по случайной непредсказуемости. Не берусь сетовать на сей факт, признаюсь как на духу, но все же… – Он озабоченно потер переносицу, сгорбился и низко опустил голову, закрыв ее вдобавок тонкими и смуглыми, по-девичьи нежными кистями.
Упоминание Стародворского будто подкосило Игната. Он несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, руки нервно заелозили по коленям.
– Ложь, все это ложь! Нетерпим к неправедным поступкам – это что, по-вашему? Разве это порок? Или стремление мое к справедливости – порок? За что накинулись сворой голодных псов?
– Убийство девицы Колюги – вот за это накинулись, сбыт краденых подвесок – и за это тоже, – с убийственным хладнокровием произнес Кирилл Потапыч.
– А я снова говорю – подлая ложь! Вы Флоренция обелить желаете, потому и верите ему одному. Он же горазд на всяческие придумки, вам ли не знать того!
– Весьма польщен, – вмешался Листратов, сухо кашлянув. – Однако не намерен выслушивать пустопорожнюю… – Он с досадой махнул рукой и заговорил о другом: – Впрочем, я должен поблагодарить Георгия Ферапонтыча, и все мы должны поблагодарить.
– За что же? – удивился Скучный Василь. Он внимал с пристальнейшим вниманием, вроде проверял про себя каждый довод и соглашался с ним, посему теперь лицо его полнилось беспримерным удивлением и даже не имело права более называться Скучным.
– За что поблагодарить? Я – за спасение собственной жизни. Кирилл Потапыч и уважаемое собрание – за удовольствие лицезреть господина Митрошина. Георгий, ведь именно ты привел его сюда, не сам же он явился?
– Я, – тускло подтвердил Кортнев. – А что, это тоже нынче возбраняется?
– Ни в коей мере. Просто вчера, возвращаясь под крышу любезной моей опекунши Зинаиды Евграфовны, я имел несчастье повстречать некую особу, коей под воздействием и по причине жара поведал про мастеров и про Игната. Она, кажется, знает побольше, нежели говорит. Одним словом, я не думал застать нынче господина Митрошина в уезде, тем паче здесь, в управе. Более того скажу: я ждал, что он подкараулит меня по дороге и лишит живота моего, посему ехал остерегаючись, кучеру же своему препоручил в случае несчастья, приключившегося со мной, доложить все Кириллу Потапычу без промедления.
– Вот как? – озадачился Шуляпин.
– Именно что так. И днесь мне повод для ликования, что жив и цел стою тут пред вами. Впрочем, у нас имеется случай проверить оное мое предположение. Господа, не угодно ли попросить Игната Иваныча отдать нам нож, который он старательно прячет в голенище? Я давно заметил. Ногу облыжно ставить изволит.
– Нож? – удивились несколько голосов разом.
– Тьфу-ты ну-ты! Да неужто?..
– Гадина-а! – раздался сдавленный, полный отчаяния даже не выкрик, а вынесшееся наружу харканье.
С ним Игнат мгновенно сунул руку в голенище сапога, вынул оттуда блеснувший отточенным острием нож, рывком вскочил на ноги и, почти не целясь, метнул его Флоренцию прямо в живот. Все произошло настолько сиюминутно, дерзко, что присутствующие не успели пошевелиться. Сверкающее жало пронеслось с шипением, со стремительной смертоносностью, рассекло уверенно и беспощадно наполнившую комнату духоту, увлекло за собой потоки воздуха вместе со запоздалым отчаянием ли, всхлипом ли. Оно слепило и в то же время приковывало взгляды, оно летело бесшумно и притом оглушительно. Всего-то миг, но какой же долгий и мучительный своей безысходностью, непоправимостью! Скучный Василь подался вперед, будто к ножу были приделаны невидимые нити, которые тянули за ним все пространство. Алихан устремился туда же, по направлению разящего острия. Он взмахнул рукой своей в пестром, беспримерно обольстительном халате, в кисти зажат кнут, бежит, догоняет – но куда там! Георгий Кортнев так сильно дернул головой, что уронил свою бессменную феску, остался синеголовым и ужасно лопоухим. Кирилл Потапыч сослепу не все разглядел, однако в лице его мигом проступила меловая бледность, так что оно сделалось сродни тому давешнему ящероподобному поверенному.
Нож разрезал помещение, как начиненный людьми пирог, вжикнул невыносимо, так что сразу стало светлее, и даже усердный Заня зачем-то приоткрыл дверь. Острие рассекло нервические струны всех, кто присутствовал при том, – без того эти тоненькие нити уже натянуты до предела, легонький чирк положит им конец. Он вспорол брюхо долго копившейся, настоявшейся неуверенности, та полилась наружу, мигом слепила из старых поз новые, красноречивые. Нож сей воткнулся куда следовало – в живот мещанина мирной профессии, обученного редкому искусству ваяния в лучшей тосканской школе маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро, воспитанника достойной помещицы Трубежского уезда Зинаиды Донцовой, златовласого и кареглазого, совсем молодого – двадцати пяти лет от роду всего! – Флоренция Аникеича Листратова. Тот пошатнулся, оперся о подоконник, задышал часто, обреченно.
Все завопили разом, Алихан набросился-таки на Игната, уцепился в правую длань, долговязый Пляс подбежал и полонил левую. Тот сопротивлялся и злобно щерился. Кирилл Потапыч схватился за голову, закрыл глаза, распахнул безмерно огромный и черный на побелевшем лице рот. Заня перекрестился, почитая это действие наивернейшим в такую горестную минуту.
Флоренций почти лежал на подоконнике, запрокинув голову, лицо его морщилось в гримасе боли, волосы колыхались в солнечном сиянии, делаясь нимбом. К нему бросились Заня и Скучный Василь, подхватили за локти, помогли опереться на ноги. В глазах поверженного плескалась тревога, у доброй половины остальных очи набрякли слезами. Алихан замахнулся на Игната плеткой, Пляс еле успел остановить ее. Кортнев по-бабьи причитал неразборчивое «бу-бу-бу», что вовсе ему не шло.
Листратов склонил голову к плечу Скучного Василя, положил кисть на торчавшую из тулова рукоятку.
– Не надо! – взвизгнул Шуляпин. – Доставим вас к доктору немедленно!
Художник не слушал его, сжал пальцы и потянул вон из себя смертельное орудие. Его по-прежнему поддерживали под локти Заня и Скучный Василь, Кортнев и капитан-исправник так и сидели за столом, Пляс с Алиханом усмиряли рвущегося, беснующегося Игната, у которого аж выступила на губах кровавая пена. Наконец Георгий подбежал и встал
