Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Улисс. А какая уверенность будет у тебя, что ты не ошибся и что тебе не сказали истину?
Слон. Какая другая достоверность мне будет нужна, если я это вижу?
Улисс. Знание, что глаз твой не ошибся. И это знание ты сможешь иметь, обладая интеллектом; отчего ты будешь тогда гораздо более уверен, чем сейчас, когда имеешь только чувство. И чтобы [убедиться] в истинности этого, послушай меня, и я тебя полностью уверю в этом. Скажи-ка мне: ты видишь там Солнце? Оно удаляется, когда движется, или нет?
Слон. Мне кажется, что оно неподвижно.
Улисс. И насколько большим оно тебе кажется? И какого цвета оно тебе кажется?
Слон. Оно мне кажется величиной приблизительно с тебя, если бы ты был круглым телом, как оно; и цветом мне кажется, как эти апельсины.
Улисс. Да ну, видишь, насколько ты ошибся, говоря, что чувственное знание само по себе и без света интеллекта самое достоверное; ведь из трех вещей, о которых ты говоришь, две весьма ошибочны, и тем не менее тебе кажется, что ты видишь их истинно.
Слон. И каковы они, [эти ошибки]?
Улисс. Что Солнце не движется и что оно такой малой величины; а оно движется столь быстро, что его никак не соотнести ни с молнией, ни с другой вещью этого мира, так как каждый день, влекомое первым двигателем, оно должно один раз обойти кругом всю Землю, [находясь] от нее очень далеко; поэтому оно должно делать гораздо больший круг, чем [окружность] Земли, которая, говорят, составляет более 22 тысяч миль. И, кроме этого, [ты сказал], что оно такой малой величины (размера), а оно больше Земли приблизительно в 165 раз, как ты смог бы ясно узнать, если бы был сведущ в математических вещах; а математика не менее верное [знание дает] нашему интеллекту, чем твое знание, что цвет листьев этого лавра зеленый. В этом ты не ошибаешься, но ты отнюдь не имеешь в этом достоверности, как имел бы, обладая интеллектом.
Слон. И почему это?
Улисс. Потому что ты сумел бы распознать качества, воспринимаемые одним чувством, общие качества и те, что познаны большинством чувств[125]. И ты узнал бы, что никакое чувство не может ошибаться в познании чувственно воспринимаемых качеств [вещей], когда, однако, между одним и другим существуют должная дистанция и соответствующая среда и некоторые другие необходимые для подобных действий условия. И ты также узнал бы, как легко могут его обмануть общие чувственно воспринимаемые качества (sensibili comuni). Отчего ты увидел бы, что не можешь ошибиться в суждении, что эти листья зеленые, когда между твоим глазом и ими – должное расстояние и прозрачный воздух и когда цвет является собственным субъектом глаза; как ты ошибся относительно движения и величины солнца, когда одно и другое – общие чувственно воспринимаемые качества. Так что более не хвали так сильно чувственное знание, когда оно самое низшее из всех, если ему не помогает интеллект.
Слон. А каковы другие?
Улисс. Существуют три потенции или познавательные силы. Первая из них – интеллекты тех отделенных субстанций, которые постоянно движут небеса – собственный объект этих интеллектов[126]; поскольку они не являются формами никакого материального тела и не зависят никоим образом от материи, они суть формы, которые управляются и существуют сами по себе и не нуждаются в своем бытии ни в какой материи: и хотя познают также материальные формы, хранят их в нематериальных видах (подобиях), которые имеют в самих себе или, в действительности, в первой причине, каковая, будучи причиной всех вещей, содержит их все внутри себя. Другая познавательная добродетель всецело отлична от этих, она, будучи формой тела или материального органа и будучи связана с ним, имеет собственным объектом материальные формы, но только поскольку они находятся в этой материи; и так как материя есть первый принцип разделения и индивидуации вещей, – из этого следует, что эта потенция может познавать только отдельные вещи, и это есть чувство. Затем идет другая потенция, или истинно познавательная добродетель, как бы середина между теми двумя, и это наш интеллект, который, не являясь формой тела и не будучи связан с каким-либо телесным органом, но являясь потенцией нашей души, должен иметь объектом эти материальные формы, не поскольку они существуют (в материи?) или зависят от той материи, но поскольку могут рассматриваться в их собственной природе. Отчего, желая их понять, он должен не только абстрагировать их и отделять от той материи, но лишать их всех условий, которые из нее следуют. И так становится наш интеллект настолько выше чувства в познании, насколько он ниже тех первых интеллектов, о которых я тебе толковал.
Слон. И это почему?
Улисс. Потому что его познание более достоверно; поскольку чувство познает только вещи частные и тела чувственно осязаемые, которые всегда в движении и постоянно изменяются, оно не может обладать никаким достоверным знанием о них; ведь прежде, чем ты высказал суждение об одной вещи, которая всегда находится в изменении и движении, она уже оказывается в другом бытии, отличном от того, в котором она была, когда ты впервые начал ее рассматривать, и таким образом у тебя не может быть какого-то твердого и достоверного суждения о ней: тогда как наш интеллект, абстрагируя вещи от материи и рассматривая их собственную сущность и разъединяя бытие их на части или сочетая их субстанциальные и акцидентальные предикаты с их субъектами, приходит к обладанию достовернейшим знанием их природы.
Слон. Ну, каким совершенным знанием, к примеру человека, он может обладать, если он рассматривает его без материи, ведь не встретить никакого человека, который был бы без плоти и костей?
Улисс. Материя вещей существует двух родов; один из них называется общим, а другой – частным. Общая материя человека – это плоть и кости, и связки, и другие вещи; а частная материя – эта плоть, эти кости и эти связки; и эта частная материя есть та, которая, двигаясь постоянно к разрушению, всякий час меняется[127]. И интеллект рассматривает его [человека] без нее, но отнюдь не без плоти и без костей: откуда он рассматривает человека как животное разумное, [состоящее] из костей и плоти, и смертное; и [рассматриваемый] таким способом, универсально и без частной материи, он [человек] становится неизменным, и о нем можно иметь достоверное знание.
Слон. О! Разве не имеем и мы воображения, которое делает то же самое? Ведь оно получает образы вещей от чувства нематериально и, кроме этого, разделяет и сочетает все то, что ему угодно, и всякий раз, как пожелает[128].
Улисс. Верно, что воображение – потенция настолько благородная, что некоторые даже сомневались, не есть ли она в нас то же самое, что интеллект; а те, которые не считали так, говорили, что, по крайней мере, интеллект не может действовать без нее – вещь совершенно верная. Но поэтому воображение гораздо ниже интеллекта, и поистине оно его слуга, и служит ему постоянно в его действиях. А те потенции, которые созданы природой ради служения другим, менее совершенны, чем те [другие], как ты можешь ясно видеть на себе самом, так как внешние чувства, такие как зрение, слух и другие, поскольку они служат нашему общему чувству (которое не имеет в качестве объекта только одно чувственно воспринимаемое, как они, но все), менее благородны, чем оно. И общее чувство, которое служит затем оценивающей [потенции], или, действительно, воображению[129], также гораздо менее благородно, чем она. Но если ты хочешь большей ясности в этом, рассмотри действия вашего воображения и действия нашего интеллекта, и ты увидишь, насколько оно ниже его: ведь ваше воображение, хотя оно понимает фантомы и образы вещей, не может, однако, их понимать без свойств материи, которыми являются бытие, как бытие в [определенном] месте и времени, и подобные вещи; откуда вы никогда не можете вообразить себе какую-либо вещь без этих условий. Чего не случается с нашим интеллектом, который может понять природу вещей без рассмотрения [их] величины или места, или времени, или разнообразия и подобных вещей, принадлежащих к материи. Совершенно верно, что он извлекает эти свои знания из его [воображения] образов, которые существуют в воображении нематериально, потому что
