Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Улисс. Кроме того, наш интеллект может еще для познания в совершенстве природы вещей, с помощью утверждения и отрицания, соединять их вместе и разделять, чего не может делать чувство. Потому что, зная, что сущность (субстанция) получает и содержит акциденции и что тела содержат цвета, которые являются акциденциями, он соединяет вместе эти две природы, говоря утвердительно: тело есть субстанция; и так, зная, что субстанция управляет сама собой и что цвет может находиться только в других телах, он разделит и разъединит эти две природы, отрицая, что одна является другой [и] говоря: цвет не есть субстанция. И кроме этого, он может с помощью многих из этих утверждений и отрицаний вывести множество различных заключений, которые никогда бы не узнало чувство; эти вещи не можете делать вы, потому что, хотя вы избегаете того, что вам вредит, вы делаете это, утверждая или отрицая, не посредством разума (per via di discorso), потому что это действие превышает вашу способность, но ведомые чувством, которое влечет вас делать так без какого-либо размышления.
Слон. И это я также вполне способен понять.
Улисс. Наш интеллект поднимается еще выше, потому что обращаясь к фантомам и к образам тех вещей, которые чувства вложили в воображение, он извлекает из них знание гораздо большего, чем то, что познали чувства, как внутренние, так и внешние, потому что при посредстве их он познает универсальные природы и формы, отделенные от материи и интеллигенции, которые двигают небеса и, наконец, первую причину всех вещей (тем способом, однако, на который способна в этом его природа) – какового знания не могут достигнуть ни воображение, ни ваша оценивающая потенция, ни какая-либо другая.
Слон. И каким образом интеллект может достигнуть знания первых причин?
Улисс. Не только через отрицание, как говорили многие, но представляя себе первую причину и затем отрицая в ней все предикаты, которые имеют в себе какое-либо несовершенство (так как все они – материальные условия, которые, как мы видим, существуют в этих телесных творениях), говоря, что она не порождена, не разрушима, и не изменчива из-за случайности или какого-либо изменения, не имеет определенного места, не является составной (сложной), не подчинена никакому пределу длительности, и другие подобные вещи. И еще [интеллект может познать ее] не только через тот другой способ высшего превосходства, как считают некоторые другие, говоря, что она превосходит добротой, красотой, приветливостью и всяким иным превосходством все вещи добрые, прекрасные, приветливые, которые мы видим в этом мире. Но он может познать ее, устремляя взор (riguardando) в себя самого потому что, рассматривая благородство своей природы, каковое состоит только в том, что, познавая все вещи, как те, которые являются низшими по сравнению с ним, так и те, которые являются высшими, чем он, он может некоторым образом уподобляться всем вещам и становиться всеми; и, рассматривая затем то несовершенство, которое он находит в себе, каковое заключается в том, что он находится в потенции во всех вещах, но отнюдь не в акте, и потому не всегда понимает, но когда понимает, а когда нет, он может образовать (formare) внутри себя вид интеллекта более высокого и более совершенного, чем он, который есть всегда в акте и понимает всегда все вещи, и понимал их так от века, и не находится в потенции, чтобы получить какое-либо знание (intellezione) заново, так как содержит в себе виды всех вещей, которые были или когда-то будут. И это есть первая причина, которая, поскольку всегда управляла и управляет этим миром с таким чудесным порядком, должна понимать и понимает всегда одним способом и с тем же самым знанием все вещи.
Слон. О, удивительное свойство человеческого разума!
Улисс. И это происходит у него потому, что он может не только понимать, но понимать, что он понимает. Чего не может делать чувство: потому что, хотя глаз видит, а ухо слышит, ни глаз не видит, что он видит, ни ухо не слышит, что оно слышит, потому что это потенции связаны с телесными органами, откуда они не могут быть гибкими и поворачиваться в самих себе (piegarsi е rivolgersi in loro medesimo); тогда как интеллект, будучи духовной и божественной потенцией, отражаясь в себе самом и понимая, что он понимает, может познать себя самого и свое совершенство: поэтому только человек среди всех других созданий может познать свое благородство. Небо, хотя оно неразрушимо и обладает высоким благородством, не знает, что имеет его; и солнце, хотя оно главнейший служитель (ministro maggiore) природы и дает свет всем другим небесным телам, не знает о своих высоких достоинствах; и это касается всех других творений. Но человек, зная о своем большом благородстве и большом превосходстве и о том, что он выше всех других творений, более того, является как бы целью [их] всех (потому что, зная качество и свойство всех вещей, как одушевленных, так и неодушевленных, он может с их помощью служить всем своим желаниям), чрезвычайно радуется в глубине своей души и живет в удовольствии и в удивительной и бесценной удовлетворенности. И для того, чтобы он мог лучше делать это, он обладает другой потенцией, названной умственной (интеллективной) памятью, которая сохраняет самым совершенным образом все его знания (intellezioni), [и] она настолько достойнее вашей чувственной памяти, насколько те знания, хранительницей которых она является, достойнее чувственных знаний, которые сохраняет ваша чувственная память.
Слон. О, счастливейшее положение человеческой природы!
Улисс. Человек обладает, кроме этого, другим качеством: его интеллект не может создать какого-либо понятия столь высокого и бесценного, чтобы он не мог посредством речи объявить его другим людям – потому что мы не понимаем голос только как звук или как выражение какого-нибудь общего желания, каким могут быть радость, скорбь, страх и подобные вещи, как у вас, но понимаем еще значение его посредством слов, созданных нами для обозначения наших понятий, согласно способу, который нам больше нравится; отсюда происходит, что только человек среди всех других животных способен к обучению (disciplina). По этой причине те, которые знают мало, могут сделаться более учеными и более благоразумными с помощью тех, которые знают больше; и хотя учитель не может образовать в ученике отчетливый (intellegibile) вид того, что он ему преподает, он тем не менее служит ему способом и средством, при помощи которых тот формирует себя сам. Исходя из такого высокого достоинства и свойства интеллекта, уже некоторые мудрейшие египтяне называли человека земным богом, божественным и небесным животным, посланником богов, господином низших вещей и близким к высшим и, наконец, чудом природы[132].
Слон. Несомненно, что этот интеллект делает его столь превосходным и столь благородным, что неудивительно, что они его назвали такими достойными и почетными именами.
Улисс. Не менее превосходным делает человека также воля – другая его особая потенция, которую он имеет, посредством чего он свободно желает или не желает того, что с помощью интеллекта считает добрым или порочным; как следуете также и вы за тем или избегаете того, что считаете с помощью чувства подобающим или неподобающим.
Слон. О! Разве не может выполнить ту же самую обязанность в человеке желание (appetito) без добавления другой потенции?
Улисс. Нет, потому что, следуя желанию, чувство страстно желает или ненавидит только те вещи, которые оно знает; и тем не менее мы видим, что человек любит многие добродетели и ненавидит многие пороки, которые не познает чувство. И эта потенция (как я тебе сказал) очень облагораживает человека, потому что она делает его свободным и господином всех его действий. И это происходит из-за того, что она свободна и не более определена природой к одному, чем к другому: потому что, хотя ее объект – благо, она, однако, определена не более к нему, чем к его противоположности. Поэтому с ней не случается, как с природными веществами, которые, когда находятся вблизи своих объектов и когда между ними имеется должная дистанция, не могут не действовать, как ясно видно [на примере] с огнем, который, имея рядом
