Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Скажи мне, слон, был ли ты человеком, как я думаю? Прежде чем ты получил этот образ, кем ты был?
Слон. Я был греком из известнейшего города Афин, где очень много времени посвятил философии; и имя мое было Аглафем. Но скажи теперь ты мне, почему ты меня об этом спрашиваешь? Ты ведь знаешь, что философы не ищут иного, кроме знания природы вещей, чтобы успокоить или насытить это желание знать, которое имеет от природы каждый.
Улисс. О! Бесконечная благодарность богам, что я нашел все же наконец любителя истины и того, кто может, действительно, называться человеком. Ты знаешь, Аглафем, Цирцея даровала мне по своей доброте [возможность] возвратить человеческий образ всем грекам, превращенным ею в зверей, которых я найду на этом острове, и увезти их с собой на их родину, но с тем [условием], чтобы они были этим довольны. Поэтому, влекомый любовью к родине, я попытался вытащить из столь жалкого рабства всех тех, кого я там встретил. И, хотя я говорил со многими, я тем не менее не нашел пока никого, кто хочет вновь стать человеком, и кто осознает благородство человеческого бытия и жалкое и несовершенное бытие зверей.
Слон. А что тебя заставляет думать, что я должен быть в этом более убежден, чем они? И почему ты говоришь, что я в большей степени, чем они, заслуживаю называться человеком?
Улисс. Профессия, которой, по твоим словам, ты занимался, когда был человеком, она очень любит и желает истины, более того, она всегда только и ищет ее. Поскольку те [животные], с которыми я разговаривал, были кто – крестьяне, кто – рыбаки, кто – врачи, кто – юристы, а кто – благородные, цель которых, видимо, состоит главным образом в [достижении] полезного и доставляющего удовольствие, – они желают поэтому остаться зверями, в чьей участи, как им кажется, они находят больше удовольствий, относящихся к телу, чем в человеческом бытии, хотя они сильно обманывают себя; тогда как ты, поскольку ты – из философов, цель которых, как я тебе сказал, состоит исключительно в познании истины, не будешь придавать никакого значения телесным удовольствиям, дабы достичь удовольствия и совершенства души. Эта вещь является собственной деятельностью человеческой природы, поэтому, действуя как человек, ты заслуживаешь называться человеком. Но они отнюдь нет, поскольку действуют как звери так же, как не заслуживало бы еще называться огнем то, что не жжет, и светом то, что не излучает какой-либо блеск.
Слон. Несомненно, я был большим любителем истины, когда был человеком; и движимый только этой причиной, отдал много времени (как я тебе сказал) занятиям философией, и из-за этого уехал затем со своей родины в поисках в мире того, кто ввел бы меня в ее тайны, вплоть до того, что, достигнув, как ты видишь, этих берегов Цирцеи, был превращен ею в слона; относительно этого бытия я еще полностью не решил, лучше оно вашего или нет. И потому не хочу так сразу уступать тебе. Но, следуя обычаю истинных философов (они, хотя ни во что не верят без доводов, не презирают даже одного из них, высказанного им, если и не понимают его хорошо или если он не настолько противоречит порядку природы, что явно кажется фальшивым сам по себе, потому что кто думал бы, что не существует никакой вещи, кроме тех, которые он понимает, должен был бы считаться глупцом), я остаюсь поэтому, чтобы услышать, на основании каких доводов тебе показалось, что ты оказываешь мне величайшее благодеяние, возвращая мне человеческое бытие; и если они будут таковы, что докажут мне, что ваше бытие лучше нашего, как, видимо, ты думаешь, то, оставив эту природу и вновь став человеком, я с радостью вернусь с тобой на свою родину.
Улисс. А я, напротив, если ты докажешь мне, что ваше бытие лучше нашего, обещаю тебе просить Цирцею, чтобы она сделала также и меня одним из этих зверей, и затем я буду здесь жить себе вместе с тобой: так меня захватила твоя речь и твое столь скромное поведение, как подобает в самом деле истинному философу.
Слон. Я отнюдь не хочу ручаться за это, потому что, хотя и кажется, что я не очень озабочен тем, чтобы снова стать человеком, я вовсе не побуждал бы тебя изменить свое бытие, такое ухудшение и такое мучение я чувствую в моем изменении, почему я теперь и не соглашаюсь так легко менять положение в другой раз; хотя в действительности я не нахожу в этом [положении] столько удобств, чтобы оценивать его лучше вашего. Но почему ты, обладающий разумом, столь убедительно побуждаешь меня вновь стать человеком, считая ваше бытие гораздо лучшим, чем наше?
Улисс. Я скажу тебе об этом; и поскольку ты философ, я хочу рассуждать с тобой по-философски. Ты знаешь, что, хотя в этом мире имеется почти бесконечное число видов творений, нельзя тем не менее найти ни одного из них, которое не имело бы какого-нибудь присущего ему и особого действия (дела); оно рождается в нем от формы, дающей ему то бытие, которое оно имеет[124]. Поэтому, пока оно не лишено бытия, оно не может быть лишено также действия.
Слон. Да, и если бы было по-другому, природа создала бы его напрасно, что невозможно.
Улисс. Ты знаешь также, что природа и бытие вещей познается из их действий; и те, говорим мы, имеют более благородное и лучшее бытие, каковые имеют лучшие или более благородные действия, ведь не может человек познавать причины, если не через их действия (следствия).
Слон. Да; потому что познавать причины через них самих и затем посредством познания их познавать их действия, надлежит только первой причине, каковая является причиной всех причин.
Улисс. И из этих двух оснований ты сможешь явно вывести, что бытие человека гораздо более совершенно, чем бытие зверей; ведь каково собственное действие животных?
Слон. Думаю, что чувствовать; потому что питание, рост и размножение у них общие с растениями; но только через чувство они – животные.
Улисс. А что понимаешь ты под [словом] чувствовать?
Слон. Познание посредством чувств природы вещей.
Улисс. А природы человека?
Слон. Мне кажется, то же самое, потому что этот ваш интеллект не может ничего познавать без чувств, хотя знание человека называется умственным (intelletiva), а знание животных – чувственным (sensitiva).
Улисс. Не говори, что они – одна и та же вещь, потому что ты ошибешься; не говори еще, что интеллект человека не может понимать ничего без чувств; ведь он может образовывать и производить внутри себя многие интеллигибельные вещи и многие понятия, порождая одно из другого без помощи чувств. Но совершенно верно, что начало их будет иметь происхождение из чувств; ведь нельзя понять никакую вещь, чтобы первое ее начало не было рождено из чувственного знания. И так и следует понимать это суждение.
Слон. Эти иллюзии и фантазии, каковые, не будучи необходимыми для сохранения бытия, скорее служат беспокойству и сомнению человека, чем другому. Нам достаточно иметь возможность знать природу вещей, которые нам полезны или необходимы, или приятны, с помощью нашего чувственного знания; оно, я думаю, ничуть не ниже этого вашего умственного, как вы говорите.
Улисс. Не говори так о том, чего не понимаешь, ведь ты знаешь, что не подобает слепому судить о красках.
Слон. Я тебе это докажу. Скажи-ка мне, не является ли тем более совершенным знание, чем более оно достоверно?
Улисс. Да.
Слон. А знание чувственное является самым достоверным по сравнению со всеми другими.
Улисс. И кто тебя уверяет в этом?
Слон. Как кто? Я сам: разве я не вижу, что листья лавра, который находится напротив нас, зеленые? И это так достоверно, что, если бы весь свет согласился говорить противоположное, я бы никогда
