Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Собака. Стало быть, ты хочешь, чтобы я признал, что искусство и благоразумие временами ошибаются?
Улисс. Нет; но это, как я тебе сказал, происходит не от них, потому что они – вернейшие навыки, но от разнообразия и положения вещей, которыми они занимаются.
Собака. И также на это можно было бы ответить. Но я хочу вернуться к нашей теме и спросить у тебя: если мы не обладаем благоразумием, откуда рождается в нас правильность (la rettitudine) наших действий и почему мы в них ошибаемся гораздо меньше, чем вы в своих? И если мы не владеем искусством, откуда рождается удивительное мастерство, которое видят в вещах, сделанных нами для своей пользы, как, например, в гнездах, которые мы делаем для наших детишек?
Улисс. Из инстинкта и некоей силы (valore), которые имеет каждый из вас в своем виде [и] которые даны вам природой для сохранения этого вида, но отнюдь не от благоразумия или какого-либо искусства[112]. И то, что это истина, ты увидишь из того, что все животные одного и того же вида имеют одинаковые привычки и делают гнезда и другие свои вещи одинаковым образом; поэтому, если бы причиной этого было благоразумие или искусство, которые осуществляют действие благодаря выбору (per elezione), то в них [вещах] обнаружилось бы какое-то разнообразие относительно места, времени и многих других причин, как видно всегда в наших [вещах].
Собака. Доводы, которые ты мне приводишь, кажутся мне только различиями имен, которые были даны вещам вами, согласно тому, как вам нравилось, поэтому то, что в себе вы называете благоразумием и искусством, в нас – инстинктом и силой природы[113]. Если природа управляет ими более правильно в нас, чем в вас, то это знак того, что они [в нас] лучше и что мы совершеннее вас. Так что прекратим, наконец, наши рассуждения; ты радуйся той участи, которую считаешь лучшей; а я, поскольку мне кажется лучшим то положение, в котором я нахожусь, – хочу остаться в нем.
Диалог IX
УЛИСС И БЫК
Улисс. Очень хочется сказать сейчас, что верна пословица, гласящая: нет в этом мире ничего, что было распределено природой более справедливо, чем ум (cervello)! – после того, как [я увидел, что] каждому из этих зверей, с которыми я разговаривал, кажется, что они в том состоянии, в котором находятся, обладают таким большим умом, что никто из них не желает уступить в разуме человеку, во всяком случае говорящему и действующему с разумом, поскольку они считают свою участь гораздо лучшей, чем наша. Думаю, что об этом они никогда бы не осмелились говорить, пока были людьми; хотя это также может возникнуть из великой любви, которую каждый питает к своему бытию, к нему он настолько ревнив, что нет никого, кто хотел бы всецело изменить его на какое угодно другое из-за боязни подвергнуться при этом изменении опасности потерять его. И это случается, возможно, еще больше с человеком, чем с кем-либо другим. Я говорю о субстанциальном, а не об акцидентальном бытии[114], потому что хорошо знаю, что старик поменял бы свой возраст на возраст молодого, и больной свое состояние на состояние здорового, и все бедные свое положение на положение богатого. Но измениться субстанциально и стать другим – немногие бы сделали это, ибо не найти никого или [таких существует] очень немного, кто думает, что другое бытие лучше их. Так что неудивительно, если никто из этих животных не позволил мне убедить их снова стать людьми. Но увы! Видишь этого прекрасного бычка, кто, пасясь, идет так доверчиво ко мне. О, какую свирепость выражает [всегда] морда этого животного! И тем не менее, как затем он благодушен и как позволяет человеку управлять собой! Несомненно, мы немало обязаны природе за то, что она создала это животное, потому что ясно видно, что она это сделала, чтобы облегчить человеку большую часть его трудов, поскольку он [бык] обладает огромной силой и, кроме того, так легко им управлять. Хочу понять, не был ли случайно греком тот, кто был превращен в него; это будет легко [узнать], ведь после того, как он приблизился ко мне настолько, что мог слышать, как я рассуждаю, он остановился, чтобы послушать, будто по-настоящему понимал меня. Бык, скажи мне, может ли кто дать тебе то, чего ты более всего желаешь? Кто был ты и из какого места, прежде чем получил этот облик?
Бык. Я с той же родины, что и ты, если язык, на котором ты говоришь, твой родной.
Улисс. Значит, ты должен так же, как я, желать возвращения, чтобы увидеть Грецию, свою родину.
Бык. Нет, конечно, потому что, где хорошо, там и настоящая родина[115]. Но это происходит от бытия, которое я [здесь] имею, по причине чего я, хотя и мог бы, [но] никоим образом не хотел бы вновь стать человеком. И раз я должен жить так, я не хочу менять этого места, настолько оно плодородно и настолько приятно.
Улисс. Воспоминание о родителях или друзьях, которых ты оставил на своей родине, разве не вызывает у тебя желания увидеть их или, по крайней мере, саму родину, любовь к которой столь велика, что были многие, кто ради нее ничего не щадил вплоть до собственной жизни?
Бык. И то, что человек почти всегда должен иметь в душе больше беспокойства и заботы о родителях, друзьях, родине, чем о себе, служит одним из оснований, что я хочу остаться в этом состоянии, где забочусь, или в малейшей степени забочусь лишь о себе самом. Отчего я живу себе без какого-либо беспокойства вместе с другими животными моего вида, потому что они мне не причиняют никогда никакого неудобства; ведь среди нас, из-за того, что каждый думает только о себе, и из-за того, что от природы он имеет все, что ему нужно, нет ненависти, вражды, зависти, грабежей, насильственных смертей ни от оружия, ни от яда, ни от тысячи других зол, которыми так изобилует человеческая жизнь, названная некоторыми вашими мудрецами океаном бедствий.
Улисс. Этого отнюдь не подобает говорить вам, другим животным; потому что у вас находят гораздо более мерзкие заблуждения, чем у людей. А кто запятнан виной, не должен порицать другого.
Бык. Знаю, что пороки находят и среди нас; ведь законы природы не терпят, чтобы в этом мире не встретилось какой-либо вещи, которая не была бы в какой-то степени достойна осуждения. Тем не менее ты найдешь (если рассмотришь хорошо все наши виды) не более одного порока в каждом, например, в медведях – гнев, в тиграх – жестокость, в волках – хищность, в свиньях – обжорство и так далее; хотя возьми какие угодно пороки, их все найдешь в человеке.
Улисс. Если ты говоришь о виде, а не об одном только человеке, я готов с тобой согласиться: ты говоришь отчасти верно; [но] ведь невозможно, чтобы в одном только человеке находились все пороки, потому что они бы разрушили его бытие: но вполне возможно, чтобы в одном человеке находились все добродетели, если бы он, однако, обладал столь долгой жизнью, чтобы мочь их приобрести, имея ум, способный все делать.
Бык. И по какой причине?
Улисс. Потому что пороки, будучи противоположны один другому, как к примеру, страх – смелости, алчность – расточительству, не могут находиться вместе; тогда как с добродетелями такого не случается, так как они не противоположны [друг другу], напротив, скорее помощницы одна другой.
Бык. А что, разве не находятся также и среди нас добродетели?
Улисс. Не столь совершенные, как в человеке,
