Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Львы, скажите мне, удерживает ли вас природа в этом вашем виде без всякой печали, или кто-то может превратить вас в [другой] вид, в какой вы более желаете? Вот здесь кто-то из вас, будучи человеком, был греком? Пусть соблаговолит сказать мне об этом, потому что, если он желает, как должен бы, снова стать человеком и вернуться на свою родину, он имеет сегодня (благодаря любви) встречу с тем, кто может сделать и то, и другое.
Лев. Я был грек, как, должно быть, и ты, если язык, на котором ты говоришь, твой родной.
Улисс. И я тоже грек. А имя мое – Улисс, если оно когда-нибудь достигало твоих ушей, когда ты был человеком.
Лев. Бесконечное число раз; и не только когда я был в Греции, но и после во многих других местах в моем плавании. Но скажи мне: ты оставил военное искусство, из-за чего, думаю, молва о тебе распространилась не только по Греции, но и по всему миру[76], – почему ты прибыл в таком случае сюда? Или, действительно, тебя толкнула на это судьба, как она сделала это со мной?
Улисс. Нет не судьба, но желание видеть мир, поскольку, когда наша Греция победила все враждебные ей народы, я, не зная, что мне делать дальше, занялся мореплаванием, дабы приобрести славу.
Лев. А твоя Пенелопа, целомудрие которой было примером для всей нашей Греции[77], жива еще?
Улисс. Жива. И желание увидеть ее, вместе с желанием увидеть друзей и свою родину, так гнетет меня, что я испросил разрешения у Цирцеи, любящей меня, может быть, не менее, чем она, вернуться в свой дом; и из-за любви, которую я питаю к моим грекам, – позволения сделать вновь людьми всех тех, кто этого захочет, и увезти с собой. Вот почему я спросил, есть ли кто-то из греков среди вас; и я очень рад, что нашел здесь тебя, чтобы сделать тебе столь прекрасный дар.
Лев. Хотя случается иной раз, что кто-то, желая сделать тебе благо, тебя обижает, к нему следует иметь немалую благодарность, обращая внимание на доброту души, а не на его малое знание; почему у одного должно хвалить волю и у другого винить природу. И так я поступаю с тобой, Улисс: благодарю тебя за доброе намерение по отношению ко мне; но я не хочу принимать дара, потому что, хотя ты думаешь, что он был бы для меня полезен и дорог, он для меня был бы неприятен и вопреки моей воле.
Улисс. Ну почему? Неужели все же лучше быть зверем, чем человеком?
Лев. Да, несомненно. И о том, что это правда, спроси нашего греческого мудреца, который обычно говорил, что, если бы можно было заглянуть внутрь человека, то узнали бы, что он настоящий сосуд и шкаф (armario), сделанный природой, чтобы прятать там внутри все его беды[78].
Улисс. О горе! В этом он должен винить гораздо больше себя самого, чем природу, потому что очень частое следование чрезмерному желанию вредит любому телосложению, которое ему достается.
Лев. Ах! Я не говорю о телесных несчастьях, Улисс; я говорю о несчастьях души, которые гораздо тяжелее и опаснее.
Улисс. Я также не хочу, чтобы ты говорил это столь решительно, потому что наше тело не что иное, как повозка, которая везет нашу душу[79]; если оно болезненно и слабо, то душа не может в совершенстве осуществлять свои функции или осуществляет их с величайшим трудом, что является немалым несчастьем.
Лев. Не хочу отрицать, что нездоровье тела мешает действиям духа; но твердо говорю, что душевные болезни вредят человеку гораздо больше, чем телесные, и что от них происходит гораздо больше несчастий и больше опасностей, чем от тех. Но чего я этим себя утруждаю? Кто скажет, что они не гораздо хуже и тяжелее, раз находятся в лучшей и более благородной части человека?
Улисс. Хорошо знаю, что душа благороднее тела, тем не менее, поскольку она не может действовать без тела, то вредна болезнь как одного, так и другого.
Лев. Хочешь ли ты, Улисс, увидеть, что болезни телесные гораздо менее опасны, чем болезни души? Ведь человек или по плохому цвету лица, или по неровному пульсу, или по слабости, или по тысяче других признаков узнает их все и пытается сразу излечить; а болезни душевные нас очень часто обманывают настолько, что мы не только не пытаемся освободиться от них, но считаем их благами, откуда рождаются затем несчастье и наша постоянная тревога и очень часто – утрата родины, друзей, детей, имущества, почестей и тысячи других бесконечных бед, где наихудшее, что может произойти из болезней тела, – это смерть, которая в любом случае должна с ним случиться. Но что тебе нужно более? Если вы считаете среди болезней тела наихудшими те, которые отнимают у больного чувство и сознание, как, например, летаргия, мания, падучая болезнь и подобные им, а болезни души это делают все, потому что они мешают пользоваться разумом, не должны ли они в таком случае считаться тяжелейшими?
Улисс. Этот довод, несомненно, очень верен.
Лев. Ты знаешь, что иной раз врачи позволяют болеть, потому что так требует природа, но отнюдь не настолько, чтобы человек не знал, что он не здоров и нуждается в лечении, ибо осознание необходимости в лекарстве – наилучший знак больному, что он должен вновь обрести здоровье. А это невозможно [в случае] с болезнями души, потому что тот, кто ими болен, не может верно судить о себе, так как у него болезнь находится в той части тела, какая должна делать это. И потому сумасшествие – наихудшее несчастье, которое может случиться с человеком, ибо тот, кто так болен, никогда не осознает болезни и, не осознавая ее, никогда не пытается найти какое-то лекарство, чтобы от нее освободиться.
Улисс. Именно то же самое случается с пьяными, которые не осознают своего пьянства до тех пор, пока не осядут пары, которые мешают тем частям, где внутренние чувства должны совершать свои действия; поэтому, хотя пьяным кажется, что они делают благое, они совершают тысячи достойных порицания вещей.
Лев. Ну да, пьянство – не что иное, как вид безумия; но там,
