Цирцея - Джамбаттиста Джелли

Улисс. Мой Заяц, мне кажется, что ты поступаешь, как тот, кто, будучи посажен в тюрьму своими кредиторами, просил их затем, чтобы они не извлекали его оттуда, говоря, что вне тюрьмы у него была тысяча забот о себе и о других, а здесь, поскольку о нем позаботился тот, кто обычно заботился, у него не было ни единой заботы в мире; так что ему казалось, что здесь прекрасное местожительство. И это все происходило от его ничтожества; потому что, если бы он был, действительно, человек, он бы скорее захотел быть вне этой тюрьмы бедным, чем в ней богатым, устраняя мужественно, с благоразумием все, о чем он говорил. Так и ты, насколько я мог понять из твоих слов, должно быть, был человеком ненасытным и настолько, должно быть, придавал значение любому малейшему волнению, не умея смело противостоять тем неприятностям, которые приносят мир и судьба, что хочешь скорее остаться в этом жалком бытии зверя, чем вновь стать человеком. И я, узнав, таким образом, тебя, хочу оставить тебя в этом состоянии; потому что, поступив иначе, я сделал бы то, что тебе было бы неприятно (хотя было бы твоим благом) и что скорее бы принесло нашему виду [людей] стыд, чем почет, как еще приносят их все другие люди, подобные тебе.

Заяц. Я бы снова ответил, Улисс, на эту твою речь. Но как не можем мы, ведомые нашей природой, есть более нашей необходимости, так мы стараемся снова поесть, когда нам это нужно и подходящая еда рядом. И потому, увидев эту травку на прекрасном холме, который напротив нас, и почувствовав голод, я вынужден тебя оставить.

Диалог IV

УЛИСС, ЦИРЦЕЯ И КОЗЕЛ

Улисс. Я охотно верил, почтеннейшая Цирцея, что существует несходство между одним человеком и другим, как обычно слышишь весь день из уст наших греков[47]; несходство не столь уж большое, как я узнал, когда поговорил с Зайцем, которого ты видела, или, иначе говоря, кого ты превратила в него.

Цирцея. А почему? Ах, может быть, он хочет вновь стать человеком?

Улисс. Напротив, гораздо меньше, чем другие, и больше ненавидит это.

Цирцея. Стало быть, ты видишь, насколько заблуждаешься, сетуя на меня за то, что я превратила их [людей] таким образом в животных?

Улисс. И сетую более, чем когда-либо, потому что я – все того же мнения; и я знаю ясно, что его робость и малодушие не позволяют ему знать истину. Увы, разве ты не видишь, что он так труслив по природе, так боится любого малейшего несчастья, что выбрал бы скорее жизнь в любом подлейшем рабстве без тревог, чем в каком угодно почетном звании с теми трудностями, которые оно приносит с собой?

Цирцея. И кто тебя уверяет в этом?

Улисс. Он сам, кто желает скорее остаться таким животным, чем вновь стать человеком, из-за многих волнений, присущих, как ему кажется, людям; и тем не менее, живя так, признает, что он настолько раб природы и ведом ею насильно, что не является хозяином своих действий. Поэтому во время нашей беседы он, почувствовав внезапно желание есть и увидев какую-то траву, которая была для него подходящей, ушел от меня очень неохотно из-за того, что еще не ответил мне по-своему (a suo modo)[48], говоря, что не мог не пойти поесть, потому что к этому его вынуждала его природа. Так что ты видишь, что малодушный человек, каким он был, желает скорее жить в рабстве и в подобном состоянии из-за того, что, как ему кажется, там несколько меньше неприятностей, чем вновь стать человеком и быть господином собственных страстей, с которыми надо еще довольно сильно бороться. Да ты, должно быть, также слышала, сколько было среди наших греков тех, которые, дабы избежать рабства или любого насилия, не пренебрегали даже утратой собственной жизни, не говоря уж о борьбе с миром и судьбой.

Цирцея. То, что ты называешь в нем рабством или насилием, не есть ни то, ни другое.

Улисс. И почему?

Цирцея. Потому, что так требует их [животных] природа. Скажи-ка мне, когда камень падает вниз, он падает туда благодаря силе (per forza)?

Улисс. Думаю, что нет.

Цирцея. О! Тем не менее он не может делать другое.

Улисс. Это правда, но так требует его природа. И это движение, которое заставляет его двигаться к центру, рождаясь из внутренней силы, которая названа в нем природой, становится у него естественным, а не насильственным[49]. Потому что насильственные движения рождаются от внешней силы, и им никоим образом не способствует вещь, которая приведена в движение. И поэтому, хотя камень не может делать иначе, нельзя тем не менее сказать, что его толкает сила.

Цирцея. Он во всяком случае влечется вниз силой своей тяжести.

Улисс. Не силой, но природой, ибо ему естественно [по природе свойственно] быть тяжелым; потому что, если бы он не был тяжелым, он не был бы камнем.

Цирцея. И так случается также и с желанием животных, раз ими руководит природа. Поэтому нельзя называть его неестественным (вынужденным – sforzato), так как природа для них, как и в отношении всех других вещей, создает всегда наилучшее и то, что необходимо для их сохранения и совершенства.

Улисс. А не было ли лучше для них не быть столь ведомыми природой и иметь возможность действовать более свободно?

Цирцея. Нет, потому что они часто ошибались бы, не имея знания и разума (discorso de la ragione); а если она [природа], которая не может ошибаться, руководит ими, они никогда не ошибаются или ошибаются редко.

Улисс. Откуда у тебя такая уверенность?

Цирцея. Из опыта, поскольку я вижу [их] весь день, беседуя каким-то образом со всеми их видами, ведь из всех них кто-нибудь да есть на этом моем островке; поэтому я вижу, что никто не ест более того, что ему необходимо, и то, что ему не подходит, и не совершает никакого другого нарушения порядка (disordine); по этой причине все то время, которое природа определила для их жизни (пусть и меньшее, чем то, что она дала человеку), они живут здоровыми и крепкими, чего не случается с вами.

Улисс. Если они не совершают какого-либо нарушения порядка, откуда происходит, что у них жизнь короче, чем у нас?

Цирцея. Из телосложения (complessione), которое не дала им природа столь соразмерным, как нам, и из влажности, насыщающей естественный жар, коим поддерживается жизнь: влажное дано им от природы более водяным и менее воздушным, чем наше, отчего оно легче портится[50]; я говорю о большей части животных, потому что есть некоторые, которые живут дольше, например, олень или слон.

Улисс. Значит, и ты того мнения, что лучше быть животным, чем человеком?

Цирцея. Я не хочу решать этого уже теперь; и ты не должен считать, что я так думаю, потому что я бы тогда превратилась в зверя, как сделала с ними. Но если бы я говорила то, что говоришь ты, разговор был бы окончен; и тебе должно быть вполне достаточно того, что я предоставила тебе [возможность] снова сделать людьми всех, кто этого захочет; и если ты еще не встретился случайно с тем, кто хочет, не падай духом и не прекращай поиска с тем, чтобы обязательно найти того, кто захочет.

Улисс. Я обязательно хочу так сделать: мне показалась бы слишком постыдной тщетная попытка в этом столь славном предприятии.

Цирцея. Итак, иди и поговори с тем Козлом, который, как ты видишь, там пасется; помнится мне, он был греком.

Улисс. Козел, о Козел, послушай-ка, если ты грек, как мне сказала Цирцея.

Козел. Я был когда-то человеком, и мое имя было Клеомен из Коринфа; но я не являюсь им теперь и не хотел бы быть.

Улисс. Может быть, ты стыдишься родины, а?

Козел. Нет, [хотя] возможно, она не самая почитаемая в мире.

Улисс. Чего же тогда ты не хотел бы?

Козел. Снова стать человеком. Я испытываю