Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Улисс. Значит, ты одобрил бы мнение тех, кто говорит, что кража не есть зло; ибо добро этого мира было столько раз украдено, что у него нет больше истинных владельцев, но принадлежит оно тому, кто его похитит.
Заяц. Хватит с тебя, в самом деле, Улисс, и того, что бедность настолько сурова и тяжела, что люди, дабы избежать ее, позволяют себе даже становиться слугами один другого – вещь настолько жестокая, что среди нас, животных, нет никого столь низкого, чтобы он не претерпел раньше смерть, чем добровольно допустил служение другому из того же самого вида, дабы выпрашивать необходимые ему вещи. Но нам природа настолько желала лучшего, чем вам, что среди нас неизвестно это несчастье, напротив, каждый был создан ею так, что умеет сам управлять собой.
Улисс. Все же другое, а не бедность, необходимо, чтобы заставить людей становиться слугами один другого, так как видно, что это делают многие, кто богат.
Заяц. Напротив, если хорошо подумать, они беднее других, потому что бедны благородством души или поистине благоразумием; они не в силах обуздать свою неправедную жадность, потому и пытаются приобрести славу либо звание (чин) или удовлетворить свои неумеренные желания, сделавшись слугами другого.
Улисс. А кто был в среднем положении, в котором можно разумно удовлетворять себя?
Заяц. И где это положение? Что до меня, то я никогда не находил никакого человека, кто бы говорил, что ему чего-то хватало, или что у него имелось что-то в избытке; хотя такие бывали очень редко, и они отдавали себе отчет в этом, когда видели себя у конца своей жизни, жалуясь на лишения, которые они терпели в своей молодости, ради приобретения имущества, для того чтобы оно затем продвинуло их к смерти.
Улисс. Эти ошибки рождаются из-за неумения человека обуздать и умерить свои желания, а не из самой их природы.
Заяц. Мне кажется, что это одно и то же; потому что природа сделала так, что человек может желать того, что для него вредно и тяжело, – вещь, которую природа, любя нас больше, нам не дала. Вспоминаю, что, когда я был в том возрасте, в котором начинают иметь какое-то понимание, под надзором того наставника, которого мне дал происходивший из Этолии мой отец, благороднейший и обеспеченный многими богатствами, обучая меня некоторым вещам в математике, согласно обычаю греков, – я начал считать, что человек, если он не обучен ей, не знает ничего. В том возрасте она кажется нам тяжелейшей не столько из-за трудных вопросов и из-за надзора учителя, сколько из-за детских капризов, которые приносит с собой тот возраст, так что я жил очень недовольный, и, однако, мне всего хватало.
Улисс. Этот возраст не следует слишком принимать в расчет, поскольку он очень несовершенен.
Заяц. Затем, продолжаю дальше, случилась смерть моего отца; посему я начал бороться с моими братьями за наследство, однако всегда надеясь, пока я был в этих заботах, что с их окончанием, я буду жить довольный и в величайшем спокойствии. Случилось все противоположное этому: потому что, когда я получил свою долю (это были частью владения, частью деньги), заботы выросли; и так как существовал обычай управлять [наследством], мне показалось тогда огромным трудом самому это делать, а другим я не доверял; потому что, вынужденный, чтобы сохранить свое имущество, общаться с крестьянами и с торговцами, я заметил, что каждый из них постоянно старался сделать мое имущество своим: ведь дать крестьянину участок – не что иное, как составить компанию вору, а дать свое имущество торговцу – [все равно, что дать его] тому, кто думает его отнять. И тем не менее я заметил, что никто из них не удовлетворялся своим положением; и все они не делали ничего другого, кроме как непрерывно жаловались: один – на земли, которые не приносят доход из-за нерасположения небес и малой ценности; другой – на плохую погоду, на злую судьбу, на малую безопасность на море и раздоры правителей, которые не позволяют заниматься торговлей.
Улисс. У любого есть что-то, что приносит ему неприятности; и у вас также есть вещи, которые вас беспокоят.
Заяц. Да, но на каждую вещь [такого рода], которая есть у нас, у вас приходится тысяча. Но послушай все же. В этот момент, и ради необходимых вещей, которые нужны для человеческой жизни, и ради того, чтобы защититься, чтобы не отняли твое (потому что все люди воры, но способ воровства у них различен), я должен был посещать бесчисленное количество специалистов (artefici) и адвокатов и прокуроров. Не думай, что среди них я когда-нибудь нашел кого-то, кто жил бы довольный; потому что все, не спуская глаз с богатых, жаловались, что должны зарабатывать на хлеб; и среди других – то же самое: все целый день жаловались, что должны вести тяжбу и бороться, чтобы добиваться необходимого для человеческой жизни.
Улисс. Того надо пожалеть, кто связывается с ними; что их [самих] мало беспокоит, поскольку они всегда в распрях из-за чужого добра.
Заяц. Кто угнетает других, не остается [спокойным] и сам. Ты не учитываешь еще врагов, которые из-за этого возникают; и насколько они ненавистны, когда в них нет нужды; и какой славой пользовались.
Улисс. Это очень верно, я помню, что некогда во время диспута в одной их наших школ в Греции о том, кто должен идти впереди, юристы или медики, было решено, что впереди должен идти адвокат, исключительно по примеру того, что когда требуется совершить правосудие, впереди идет вор, а палач сзади.
Заяц. Видя неудовлетворенность во всех этих положениях и желая избежать ее, я подумал: если я должен обрести покой в каком-нибудь из них, то это должно быть положение наших священнослужителей, которые, отделившись от мира, пребывают в своих конгрегациях, чтобы служить богам, сделав все общим и позволив, чтобы ими управлял один из них. И придерживаясь этого, я решил оставить мир и отправиться жить в одну из конгрегаций. Этого мне не нужно было делать; потому что, когда я все же начал немного сближаться с ними [монахами], я почувствовал в них запах раздоров и несчастья и [увидел], как каждый из них, пытаясь любым способом, хотя бы и несправедливым, быть первым, предавал и оскорблял других. Я почувствовал, что им не нравится, что они должны соблюдать послушание и держаться, все сообща, того понимания доброты, что дает им, чем жить; еще [меня отвратили] печаль и тоска, которые причиняет их затворничество; тяжелый труд убеждать людей быть больше друзьями богов, чем того, кто служил миру с помощью тех законов, которые дали нам бог и природа; так что я бежал от них с мыслью больше никогда не вспоминать об этом. И решил я жить как благородный человек, отдаваясь делам общественным и проводя затем время на охоте, за ловлей птиц и в [других] подобных удовольствиях.
Улисс. Если ты искал этого положения, думая, что найдешь в нем покой, то могу тебе определенно сказать, что ты ошибся дорогой, и гораздо больше еще в военных занятиях; так как в этих двух [образах] жизни, которые я испытал, не найти, знаю хорошо, никого, кто жил бы довольный.
Заяц. На военной службе я не хотел себя испытывать, думая, что не найти мира в войне. И, кроме того, считал глупостью, не сражаясь за родину или за собственную честь, или за какую-то законную причину, продавать собственную жизнь за любую цену; поскольку мы приходим в этот мир только один раз, мне не кажется, что природа оплатила жизнь одного человека тем золотом, которое она создала или когда-нибудь создаст. И видя также, что для ведения жизни благородного человека необходимо множество слуг (а все они наши враги и каждый день делают вещи, где возникают тысяча неприятностей для нас), думая, что было бы очень трудным делом
