Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Змея. Отнюдь нет. Храни меня от этого навсегда, кто может.
Улисс. Разве ты не видишь, что твое существование несчастно? Разве ты – какое-то животное, обласканное людьми?
Змея. И это то, чем я дорожу, потому что ласки, которые получают животные от людей, – все из-за блага их самих и ради того, чтобы животные служили им для их нужд.
Улисс. Кроме этого, ты тратишь большую часть своей жизни несчастливо и без какого-либо удовольствия под землей.
Змея. О! Вы спите также половину жизни и гораздо беспокойнее, чем мы.
Улисс. Затем, какие у тебя удовольствия? Ты ешь мало, не иначе, чем землю или какое-либо дикое животное; и не пьешь ничего, кроме воды.
Змея. А какое это имеет значение, если я не хочу иного?
Улисс. Еще и познание твое несовершенно, и это приводит к тому, что твои воображение и фантазия очень неясны (смутны).
Змея. А что ты знаешь об этом?
Улисс. Я вижу это на опыте, потому что все вы, другие животные, которые передвигаетесь по земле с помощью тела, закрепляя переднюю часть его своей чешуей и волоча и таща затем заднюю часть, когда вам пересекают дорогу, удаляетесь в другое место и не возвращаетесь путем, который вы проделывали раньше. И откуда это происходит, если не от того, что у вас смутное воображение и нет у вас памяти, как нет ее у мухи. Поэтому вы не определяете себя в одном месте больше, чем в другом, но позволяете вести себя случаю.
Змея. У меня будет воображение смутным, если я снова стану человеком, потому что оно всегда было бы полно благами и причудами (ghiribizzi); тогда как при этом образе [жизни] я живу себе довольный и без всяких забот. И у меня будет еще меньше памяти, пожелай я вернуться в состояние, полное стольких печалей и стольких несчастий. Так что больше не утруждай себя, Улисс, потому что я не желаю этой твоей милости, ведь она бы подчинила меня тысяче болезней, и я бы не смог никогда безопасно удовлетворять желание, более того, из-за любого малейшего расстройства я бы почувствовал тысячу страданий. И что еще хуже, я должен буду беречься от смерти, став калекой, и жить затем всегда изуродованным и больным; так что, иди своей дорогой, а я хочу отправиться в можжевельник поскрести немного чешую, чтобы она могла легче двигаться; где я еще почувствую такое удовольствие и наслаждение, подобного которому, возможно, никогда не испытывал, будучи человеком. Потому что оно будет без оглядки или неприятного ощущения; тогда как ваши удовольствия всегда смешаны с такой горечью (то, что вам не нравится, много больше того, что вам нравится, того, что вас наслаждает), что многие из вас сказали, говоря о них: тысяча удовольствий не стоит одной муки[39].
Улисс. В конце концов я должен [что-то] сделать с животными. И хотя Цирцея дает им возможность говорить и отвечать мне, она, как мне кажется, не дает им ума; потому что они рассматривают только какие-то незначительные вещи, а не то, что важно Но я не хочу тем не менее отстраняться от столь прекрасного предприятия, но хочу вернуться к Цирцее с тем, чтобы она мне позволила говорить с другими животными, которые там есть, чтобы сделать благо тем, кто понимает его; потому что, как говорит пословица: насильно можно сделать зло одному, но благо – никогда.
Диалог III
УЛИСС, ЦИРЦЕЯ И ЗАЯЦ
Улисс. Если бы я не знал, сколь велика любовь, которую ты ко мне проявляешь, благороднейшая Цирцея, я бы наверняка сомневался в том, что ты захотела оказать мне ту милость, о которой я тебя просил; и не желая отказать мне в ней, ты разрешила мне говорить только с теми животными, которые, как ты знаешь, обладают душой столь полной решимости не становиться вновь людьми, что никто никогда не сможет убедить их в этом; и таким образом я устраняюсь от дела.
Цирцея. Пусть не западет тебе в душу подобная мысль обо мне, Улисс; это не соответствует ни любви, которую я питаю к тебе, ни величию и благородству моей души, я стремлюсь всегда к славнейшим делам: ведь ты хорошо знаешь, что тот, кто не умеет отказаться от удовольствий, не умеет также их доставлять.
Улисс. Ты заставила меня говорить с одним из животных, который упрямее, чем те другие; и хотя я думал, что делаю ему прекрасный подарок, возвращая ему человеческий образ и увозя на его родину, это упрямство ослепляет его настолько, что, по его словам, ему стало бы гораздо хуже, если бы он изменил то существование на это [в облике человека].
Цирцея. Если бы ты, Улисс, также побывал в их положении, ты, возможно, сделал бы тоже так.
Улисс. Будучи человеком, он, по его словам, был врачом. А врачи, как ты знаешь, не видят ничего другого, кроме болей, страданий, уродств, болезней людей. Вспоминая это (поскольку всегда сохраняется в памяти больше несчастий, чем благ), он теперь, мне думается, и не хочет вновь становиться человеком.
Цирцея. Во всех состояниях людей гораздо больше печалей и несчастий, чем удовлетворенности и счастья.
Улисс. Стало быть, плохо поступал этот наш мудрец, если такой и был, ежедневно возносивший благодарности богам среди других вещей и за то, что они создали его человеком, а не зверем[40].
Цирцея. Он это делал, потому что таково мнение большей части людей, побуждаемых доводами, которые можно получить из размышления (discorso ragionevole). Но следует гораздо больше верить тем, кто, испытав ту и другую жизнь, это знает из опыта и чувственного знания (cognizione sensitiva), которое не только превышает и превосходит в достоверности все другие [способы познания], но является началом и основой всех[41].
Улисс. Да, но не следует сравнивать это [знание] животных с нашим, так как оно гораздо более несовершенно.
Цирцея. Я отнюдь так не думаю, потому что вижу, что у многих животных чувства гораздо более совершенны, чем у вас, и что в деятельности чувств они очень далеко вас превосходят.
Улисс. Хотя они нас побеждают в каком-нибудь отдельном чувстве, как например, орел – в зрении, собака – в обонянии и гусь – в слухе, то они затем настолько ниже нас в способности судить о вещах, воспринимаемых чувствами, из-за того, что не имеют общего чувства столь совершенного, как у нас[42], и из-за невозможности сравнивать одну ощущаемую вещь с другой, что наши чувственные пoзнания гораздо более совершенны, чем их. Но позволь мне поговорить с кем-нибудь другим, так как я все же не думаю, что все животные должны были до такой степени утратить истинное разумное сознание (il vero conoscimento della ragione), как эти трое, с которыми я разговаривал; они наверняка не без причины были обращены тобой в столь несовершенные виды животных, поскольку, будучи людьми, имели столь несовершенный разум (imperfetto discorso).
Цирцея. Я удовлетворена: ты поговоришь с тем зайцем, который, видишь, пасется в тени вон того дуба. Иди туда и позови его, так как я позволила ему говорить.
Улисс. Заяц, пусть дадут тебе боги то, чего ты желаешь, не убегай от меня, подожди и удостой меня ответом, потому что Цирцея сказала мне, что ты можешь [говорить].
Заяц. Боже мой! Что это означает? Я снова стал понимать значение человеческих слов. О, моя несчастная судьба! Зачем ты меня возвратил в такое несчастье?
Улисс. Отчего ты называешь несчастьем понимать речь людей?
Заяц. Величайшее несчастье и бедствие, если только природа не изменила их [людей] с того времени, когда я был человеком.
Улисс. И какова причина, Заяц?
Заяц. Увы! Будучи человеком, я никогда не слышал ничего другого, кроме взаимных жалоб и горчайших страданий.
Улисс. Я убежал от Сциллы и попал в Харибду[43]. Тот был врач, и потому общался
