Цирцея - Джамбаттиста Джелли
Заяц. Эти вещи для меня были часто причиной такого страдания, что прежде я хотел бы жить в лесу, где никогда не видел бы следов людей; и наверняка бы сделал это, если бы позволила человеческая природа. Но ты знаешь, что человек нуждается в стольких вещах, что не может жить один, разве лишь с тысячью неудобств.
Улисс. И что? Ты не думаешь, что, возможно, жалуются также и животные, а?
Заяц. Это верно, когда животные того же вида, что и я, испытывают какое-то страдание, я это узнаю по голосу; потому что для каждого животного естественно выражать различными звуками голоса, переживает ли он радость или горе. Но эти столь естественные голоса показывают мне только их страдание в общем; этот способ жаловаться гораздо более терпим, чем у человека, который кроме того, что жалуется со вздохами и тоскливыми и печальными интонациями, вызывает очень часто рассказом о своих несчастьях и о причине своего страдания гораздо больше сострадания к тому, кто это слушает. Увы! Я никогда не слышал (помимо вздохов, которые издает, естественно, тот, кто пребывает в тоске) рассказов, кроме как о столь жестоких убийстве, предательстве, воровстве, разорении и бесчестии, которые совершали люди в отношении друг друга, что чаще меня гораздо больше огорчало сочувствие к другому, чем жалость к самому себе.
Улисс. Скорей скажи мне, если тебе угодно, какое положение было у тебя, когда ты жил как человек?
Заяц. Я их менял столько, что не сумею сказать тебе, какое. Но что так побуждает тебя узнать, каково было мое положение?
Улисс. Любовь, которую, естественно, испытывают к тем, кто с их родины. И это заставило меня вымолить у Цирцеи, чтобы она вернула образ человека всем моим грекам. И когда я узнал от нее, что ты был одним из них, я захотел тебе сделать это благо; потому что я тоже грек и зовусь Улиссом.
Заяц. Мне ты его уже не возвратишь, если меня, впрочем, не принудят.
Улисс. Ну почему? Разве не лучше быть человеком, чем тупым животным?
Заяц. Отнюдь нет, насколько я знаю.
Улисс. И поэтому ты готов целиком прожить свою жизнь в этом теле зверя?
Заяц. Да; став таким образом зверем, я в своем виде живу довольный и спокойный; а будучи человеком, я никогда ни в каком состоянии не был удовлетворен.
Улисс. Вопрос в том, не было ли это по твоей вине и из-за того, что ты был столь ненасытен, что не довольствовался тем, что разумно.
Заяц. Усомнюсь в этом; иначе я никогда не находил бы человека, в каком угодно положении (а я как-никак общался с людьми достаточно), кто был бы совершенно доволен. Но скажи-ка мне: чтó все же имеет человек, который живет довольный? Ведь он или поставлен судьбой в положение, что должен командовать и заботиться о других, или он подчиненный и управляемый.
Улисс. Если он благоразумен, то должен быть довольным, [находясь] в обоих этих положениях.
Заяц. Напротив, [не доволен] ни в одном из них: если он правитель и синьор, то должен управлять другими, если желает делать то, что ему подобает, он никогда не имеет ни часа отдыха, не говоря уж о кознях и обмане, которых ему все же следует опасаться, и о том, что порождается целый день завистью, которую к нему испытывают. Боже мой! Ты разве не знаешь, что правитель занимает в своем княжестве место, которое занимает Господь, наилучший и величайший? Ведь он должен, проявляя свое благоразумие, заботиться обо всем; откуда говорится в народе, что все его подданные спят с открытыми глазами. Так какое удовольствие, на твой взгляд, он должен иметь?
Улисс. Величайшее, когда видит, что подданные живут согласно гражданскому праву (civilmente) и взаимно сильно любят друг друга; ибо он понимает, что из этого рождаются слава и честь, которые делают его бессмертным.
Заяц. Да, но каковы они [подданные]? Может быть, они, как мы, животные, которые следуем только тому, к чему склоняет нас природа? Разве ты не видишь, что, поскольку они (как я предполагаю) никогда не довольствуются тем, что имеет человек от природы, возникает столько смут, столько козней и столько злых деяний, что ты не найдешь никакой области, в которой не было бы столь сильной вражды, что было бы лучше жить в суровом и заброшенном уединении и среди самых жестоких животных, какие существуют, чем в какой угодно хорошо управляемой области среди людей?
Улисс. Не говори так, потому что добрый правитель умеет держать свой народ под властью закона, так что эти волнения, о которых ты говоришь, там имеют мало места.
Заяц. И как это можно сделать с природой столь извращенной, каковой является человеческая, если не с помощью самых суровых наказаний и таких жестоких казней из-за страха перед преступниками, что, возможно, они дают не меньшее наказание тому, кто виновен, и тому, кто с ним встречается, чем тому, кто его терпит? Если только вы не более жестоки, чем мы, кому не хватает духа оскорблять друг друга из того же вида и животных другого вида, если нас не вынуждает голод или не заставляет какой-то страх за свою безопасность.
Улисс. Действительно, невозможно отрицать, что в княжествах гораздо больше забот и хлопот, которые не являются удовольствиями и радостями, и прежде всего для тех, кто желает блага своим подданным так, как это подобает. Но оставим это, потому что немногим случается быть правителями. Поговорим о частном лице, которое не обязано думать о других, кроме себя самого и своей семьи.
Заяц. С частным лицом происходит подобное, так как человек либо богат, либо беден. Среди богатых не помышляй найти какого-нибудь довольного, потому что природа богатств такова, что они приносят с собой столь сильный страх потерять их, что у их владельцев никогда, даже часа, душа не спокойна: то у них страх перед войнами или другими несчастьями, которые приносят время и мир; то они сомневаются в женах, то в детишках; то боятся слуг, то подозревают работников. В общем, золото имеет столько врагов, что, кто им обладает, тот всегда подозревает [кого-то]. О бедном человеке я [даже] не хочу с тобой говорить, так как нет в мире более суровой вещи, которую можно вынести, чем бедность.
Улисс. [В разговоре] об этом я вовсе не желаю уступать тебе во всем, поскольку я некогда слышал, что многие из наших мудрецов бедность очень хвалили и любили, и они среди тех, кто, чтобы иметь возможность более свободно философствовать, даже презирал и отбрасывал богатства[44].
Заяц. Большая часть их и, может быть, все делали это ради честолюбия и чтобы заставить других людей считать себя великими и исключительными. И есть также те, кто выбрасывал унцию золота, чтобы приобрести либру[45]; потому что у народа всегда одно: когда видят, что кто-нибудь что-то презирает, ему дают это охотно.
Улисс. Ты все же настаиваешь на своем. Говорю тебе, что я видел многих, которые жили в бедности очень довольные и с величайшим спокойствием духа; и в частности, мудрецы.
Заяц. А я тебе говорю, что они, поступая как благоразумные, демонстрировали это, чтобы не проиграть судьбе и миру. Напротив, я хочу сказать тебе более: чем больше у кого-то знания, тем больше он страдает, что беден.
Улисс. А в чем причина?
Заяц. В том, что он считает несправедливостью то, что совершила судьба, сделав его бедным, а тысячу глупцов богатыми.
Улисс. Ты заставляешь меня сейчас вспомнить высказывание одного моего друга, который говорил, что имущество (добро) в большинстве случаев действует как лавина, чтобы упасть всегда в места более слабые.
Заяц. Мучит бедных еще постоянно гнев, который ими владеет, поскольку они видят, что из того, что создала природа для всех (она бы поступила вопреки своему порядку, если бы не произвела достаточно для всех людей того, что им необходимо), одному из этого она оставила столько, что он его расточает, а другому недостает необходимого. И происходит
