Крис идет домой - Ребекка Уэст

что он задерживается и будет ближе к вечеру. Китти, чья красота в скорби отличалась от привычной, как роза в лунном свете отличается от розы в дневном, повела меня после обеда к теплицам и там дотошно, со знанием дела обсуждала урожай овощей с садовником Пайпом. Следом Китти пошла в гостиную и наполнила дом отчаянным весельем, небрежно играя на пианоле, а я сидела в холле, сочиняла письма и думала, как удручающе звучит танцевальная музыка с начала войны. Затем она стала безжалостно проверять работу слуг, довела горничных до слез из-за того, что латунные ручки высоких комодов недостаточно блестели, а риск поскользнуться на паркете и сломать ногу был не один к ста, а один к десяти. Потом она выпила чай, ей не понравился пирог на соде. Наконец она сжалась комочком в кресле в дальнем темном углу, и вот тогда, во мраке, к входной двери подъехала большая машина.

Мы встали. Сквозь тарахтение мотора донесся низкий голос Криса, в котором всегда слышались нечто от лая крупного пса. «Спасибо, я сам справлюсь». Я с изумлением прислушивалась, как он тяжело ступает по камню, поскольку его отсутствие воспринималось как разновидность смерти, от которой становятся бестелесными, словно призраки. И вот он появился в дверном проеме, мрак пушисто растушевывал его очертания, и слабый, прозрачный свет свечи упал на его лицо. Он не видел ни меня в темном платье, ни сжавшейся Китти, и с сонной улыбкой человека, который возвращается отдохнуть в родное, дорогое сердцу место, он зашел в холл, положил трость и военную фуражку на дубовый стол рядом с подсвечником. Обеими руками он провел по старому дереву и что-то радостно промурлыкал под нос.

Я вскрикнула, увидев, что его волосы стали трехцветны: каштановые с золотом и серебром.

Он мгновенно обернулся и различил меня в тени.

– Ба, Дженни! – сказал он и взял меня за руки.

– Крис, как же я рада! – защебетала я и тут же умолкла, устыдившись, что мне уже не двадцать лет, а тридцать пять. Ведь его взгляд похолодел в разгар приветствия, словно он надеялся, что уж я то не причастна к этому заговору и не буду отрицать его молодость. Он произнес:

– Я высадил Фрэнка в городе. Настроение такое, будто иду на поправку.

С тем же успехом он мог сказать: «Я высадил Фрэнка, он постарел, как и ты».

– Крис, – продолжила я, – как чудесно, что ты в безопасности.

– В безопасности, – повторил он. Глубоко вздохнул, все еще держа мои руки. В тени послышался шорох, и он отпустил меня.

Лицо, обращенное к нему из полумрака, было совсем белым, в страдальческой гримасе верхняя губа обнажила зубы. Сразу стало ясно, как если бы он это прокричал, что эта маска скорби для него ровным счетом ничего не значит. Он знал – но не потому, что память открыла ему ее сердце, а потому, что обладал врожденной добротой и сочувствовал любым страданиям, – ей будет больно, если он спросит, она ли его супруга; но тело невольно выразило вопрос, прежде чем он замер, догадавшись, что это тоже доставляет ей мучения. Так, в молчании, он стоял перед ней, слегка пригнувшись, будто ослабев.

– Я твоя жена, – слабая, клокочущая ярость сквозила в ее словах.

– Китти, – сказал он мягко и доброжелательно.

Он огляделся в поисках какого-то снисхождения, чтобы эта сцена стала менее тягостной, и наклонился поцеловать ее; но не смог. От мысли о другой женщине у него перехватило дыхание, кровь хлынула к лицу.

Резко, как ребенок, который говорит: «Что ж, если не хочешь, то мне и подавно не надо!», Китти отшатнулась от неслучившегося поцелуя. Она отступала в тень, и он смотрел на нее как на символ той новой жизни, которой был ошарашен и раздавлен, а тьма снаружи наполнилась звуками, похожими на шум прибоя, – в Харроу Уилде они обычно слышатся ненастными вечерами; взгляд его стал отрешенным, он улыбнулся.

– Здесь все так же шумят ели!

Она заговорила из другого угла комнаты – так громко, будто обращалась к кому-то за закрытой дверью:

– Я заказала ужин на семь. Думала, ты наверняка пропустил прием пищи или же захочешь пойти спать раньше.

Она произнесла это с видом благоразумным, склонив голову на бок, как птичка, будто предлагала оценить, насколько она предусмотрительна, раз заказала ужин и позаботилась о его комфорте.

– Хорошо, – сказал он, – пожалуй, сейчас мне лучше переодеться, да?

Он посмотрел на лестницу и пошел бы наверх, если бы я его не удержала; ведь комнатка в южном крыле, в которой хранились удочки и старые книги, исчезла при ремонте – ее поглотило черно-белое великолепие спальни Китти.

– Я провожу тебя, – поспешно вмешалась Китти.

Она потянула его за рукав пальто, и вдвоем они шагнули на нижнюю ступеньку. Но когда они стали подниматься, она, чувствуя его отдельность, замедлилась; вытянула руки вперед, будто пробираясь сквозь туман, и чуть отстала. Он уже оказался наверху, а она стояла посреди лестницы, сложив ладони под подбородком. Однако он ее не видел. Вглядываясь в коридор, он произнес: «В этом доме все по-другому». Ежели душа вынуждена пребывать в камере до тех пор, пока камень не расколется на куски, то там, в неволе, она говорит точно таким же голосом.

Она приободрилась и кокетливо рассмеялась.

– Как ты мог забыть! – вскричала она и поспешила к нему наверх, позвякивая ключами, отягощенная домохозяйством, а я осталась внизу, в полутьме, среди родных предметов.

Сумрак вместе с сыростью и прохладой проникал из сада, словно чтобы потушить смятение, разгоревшееся у нашего очага, а мебель, отчетливо проступавшая сквозь эту мягкую вечернюю смутность, сияя старинным отполированным деревом, выглядела так, будто в ужасе осознавала происходящее. Странность пришла в дом, и все было напугано ею – даже время. Минуты едва волочились. Я полчаса стояла в гостиной, хотя казалось, будто целую вечность, и вспоминала, что прежде в этой комнате никогда не зашторивали окна, потому что старая миссис Болдри любила наблюдать, как ночь омутом сгущается над долиной, а день стягивается белой полоской над дальними холмами; я с болью понимала, что из-за тяжелых синих штор, которые теперь закрывали девять окон, поскольку порой в небе над нами лязгал, как скелет, какой-нибудь затерявшийся цеппелин, этот дом еще больше походит на тюрьму.

Я начала было озвучивать эти мысли Китти, когда та спустилась, но она прошла мимо меня, вся в своих заботах, и я замолчала, заметив, что она наряжена совсем как невеста. Платье, в котором она выходила замуж десять лет назад, было отделано и расшито точно так же, как и