Крис идет домой - Ребекка Уэст

этот белый атлас; волосы она собрала в низкий узел, как и тогда. Шею обхватывала нить жемчуга, а длинная цепочка бриллиантов, беспощадно блистая, спускалась к белоснежному миниатюрному бюсту; она прижимала к сердцу какое-то шитье, и я обратила внимание, что ее правая рука унизана перстнями, тогда как на левой руке совсем ничего, лишь обручальное кольцо. Она положила стопку фланели на рабочий стол и, расправив юбки, села в кресло у камина. Оттопырив нижнюю губу, будто размышляя о меню, она опустила голову и оглядела себя сверху. Нахмурилась, увидев, что от огня на атласе алеют всполохи, а кожа пылает, словно роза, и пересела на стул с высокой спинкой под самым дальним канделябром. Рядом висели зеленые занавески, и теперь отблески на ее атласе были зеленоваты, словно треснутый лед. Она выглядела холодной, как лунный свет, как непорочность, и при этом элегантно; в сиянии свечей ее волосы казались ярким чистым золотом. Так она его ожидала.

Внезапно за дверью раздался грохот. Мы услышали, как Крис выругался и встал на ноги, пока один из слуг что-то услужливо бормотал. Китти насупилась, ведь она презирает неуклюжесть, а потеря контроля над телом – худшее унижение, которое она может вообразить.

– Он упал из-за тех трех ступенек в холле, – прошептала я, – они новые.

Она не слушала, так как пыталась сохранить лицо в гармонии с образом безмятежной невинности, который он приметит, как только зайдет в комнату.

Из-за падения он был слегка взъерошен, казался очень крупным и красным, дышал тяжело, как зверь, которого ночью гонят в незнакомом месте, и, горячо осознавая собственную неопрятность, он посмотрел на Китти – ее лицо, руки и грудь сияли, как снег, платье окутывало ее, золотые волосы венчали блеском, белое сверкание драгоценных камней придавало страстность всей картине – вид ее был словно глоток свежего воздуха. Некоторое время она сидела неподвижно, чтобы он мог это хорошенько прочувствовать, а затем поднесла к ожерелью руку с кольцом.

– Так странно, что ты меня не помнишь, – сказала она. – Ты мне все это подарил.

Он мягко ответил:

– Как хорошо, что я это сделал. Ты очень красива, все это тебе идет.

Но, говоря это, он перевел взгляд на тени в углу комнаты, и кровь прилила к его лицу. Он думал о другой женщине, о другой красоте.

Китти подняла руки, словно защищая свои драгоценности.

Тишину нарушило объявление ужина, мы перешли в столовую. Так уж заведено, что в Болдри-Корт используют электричество, только если нужно работать или развлекать большую компанию, а принимать пищу и вести беседу принято в кротком свете свечей. Тем вечером этот обычай пришелся всем во благо: мы сидели за столом, наши лица были затушеваны тенью, и могло казаться, что мы с удовольствием внимаем рассказам мужчины, который к нам вернулся. Но весь ужин я едва сдерживала слезы, потому что он изучал привычные предметы, когда полагал, будто его никто не видит. Склоняя голову, он искоса поглядывал на старинные дубовые панели, ощупывал стоявшие поблизости вещи, как будто одного зрения не хватало для сокровенной встречи. Он поглаживал подлокотник стула, так как помнил его мрачный блеск, затем касался знакомой солонки. Его скрытность разрывала сердце; он словно был изгнанником, а мы со своей любовью – суровыми полицейскими. Неужели Болдри-Корт казался настолько выхолощенным, что в нем несчастье воспринималось как преступление? Значит, все мы здесь жили нечестиво, и он в том числе. Поглаживая пальцами одно-другое, он бодро говорил о разных пустяках: на каких пони нас, пятилетних, впервые возили в охотничьи угодья; как мы ныли, чтобы нам разрешили держать белых лебедей в пруду у леса, и как от желтых клювов этих долгожданных питомцев мы с воплями бежали в дом; и обо всем том дорогом сердцу быте, который наполняет загадочными приключениями безмятежную сельскую местность Англии.

– Забавно, – сказал он, – пока я был в Булони, я хотел увидеть, как синий зимородок ныряет в ручей или как цапля кружит над ивой… – он вдруг осекся, опустил голову на грудь. – Здесь, конечно, нет никаких цапель, – угрюмо проговорил он и вновь провел рукой по подлокотнику стула. Затем поднял голову, оживившись при другой мысли:

– А в Степпи-Энде все еще страдают от лис?

Китти покачала головой:

– Я не знаю.

– Гриффитс знает, – весело сказал Крис и повернулся спросить дворецкого, и тут обнаружил, что наш дворецкий костлявый – Гриффитс же был тучным, и загорелый – Гриффитс же был весь в веселых веснушках, и чужой – Гриффитс же был частью дома, частью жизни. Он откинулся на стуле, словно его хватил удар.

Когда дворецкий, который был вовсе не Гриффитс, покинул комнату, он мрачно спросил:

– Знаю, это глупо, но где же Гриффитс?

– Умер семь лет назад, – сказала Китти, не отрывая взгляда от тарелки.

Он содрогнулся и испустил тяжелый вздох.

– Как жаль. Хороший был человек.

Я прокашлялась.

– Крис, здесь сейчас новые люди. Но они любят тебя, как и прежние.

Он заставил себя улыбнуться нам обеим, чтобы весело ответить:

– Как будто я этого еще не понял!

И все же он этого не понимал. Он не верил даже мне, ведь он дружил с девушкой Дженни, а не с женщиной Дженни. Все обитатели нового отрезка времени были ему врагами, а обстоятельства – тюремной решеткой. Когда мы вернулись в гостиную, он с подозрением подобрал кусок фланели с рабочего стола.

– А это что? – полюбопытствовал он. Его жестокосердная мать не умела управляться с иголкой.

– Вещи для одного деревенского дома, – ответила Китти, затаив дыхание. – У нас… у нас много обязательств – у нас с тобой. На землях, что ты купил, так много нуждающихся.

Он тяжело повел плечами, будто давило ярмо, и, выпив кофе, отодвинул штору, затем вышел на каменную дорожку пройтись под окнами дома. Китти небрежно устроилась у камина, закрыла лицо руками, не обращая внимание на то, что от красных всполохов уже не выглядит невинно, как невеста; думаю, она слишком расстроилась, чтобы заботиться о внешнем виде. Я подошла к пианино. Тем вечером, когда фразы обрывались, ведь полное их значение сводилось к горю, а привычная жизнь растворялась в слезах, музыка Бетховена звучала умиротворяюще.

– Значит, Дженни, тебе нравится, – вдруг сказала Китти, – играть Бетховена, хотя это война во всем виновата. Я могла бы догадаться, что ты выберешь немецкую музыку именно сегодня.

Я стала играть сарабанду Пёрселла[11], радостную вещицу, при звуках которой так и видишь, как крепкая здоровая женщина пляшет на блестящем полу в каком то стареньком трактире, среди бочек доброго эля, а снаружи –