Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин
Дела пошли в гору, когда вдруг разговор, нечаянно услышанный на том вечере, где мы были вместе с вами, показал мне, что тайна уже не является таковой и что мы можем погибнуть, прежде чем дела выправятся совсем. Сильно встревоженный, я хотел уехать с бала, чтобы телеграфировать моему агенту, когда вдруг, моему великому удивлению, мне принесли его карточку с просьбой немедленно увидаться с ним. Вы помните это, Поола, я пошел к нему, но вы не знали тогда, что он приехал сообщить мне о совершенном разорении, если я не дам ему немедленно ста тысяч долларов.
Деньги эти нужны были не для рудников, где все шло великолепно, но для процесса, давно уже начавшегося и нисколько меня не беспокоившего, по уверениям моего адвоката. Но теперь оказалось, что процесс намеревались решить в пользу моего конкурента. На моего агента можно было положиться в этих вещах, и получалось, что я должен тотчас войти в сделку с другой стороной, давно изъявившей согласие уступить свое право за сто тысяч долларов. Когда я спросил моего агента, сколько времени дает он мне на то, чтобы собрать эту сумму, он отвечал: «Не более десяти часов».
Остальное время этой ночи представляется мне как сон. У меня был только один источник, чтобы достать сто тысяч, те, которые я отложил для дочери Джефа. Занять было не у кого. Все думали, что я оставил спекуляции, и я не смел рисковать дружбой мистера Стьюйвесанта. Или деньги Джефы, или мое собственное состояние должно пропасть, мне оставалось только выбрать то или другое.
Поола, только врожденная привычка поступать честно спасает человека в такие минуты, какие довелось пережить мне. Как твердо ни верил я моей решимости не делать больше ни малейшего недостойного поступка, как только я очутился между выбором разорение или сделка с моей совестью, я начал колебаться, колебаться в то время, когда вы находились в моем доме. Влияние Уоны на меня было еще очень сильными. Мысль лишить ее роскоши, которая составляла для нее всю жизнь, устрашала мою душу. Я не смел представить себе будущее, в котором она будет лишена всего дорогого для нее. И все же, я считал растрату денег, предназначенных дочери Джефы, новым преступлением. Эти деньги были не мои. Я отдал их, рисковать ими теперь значило обречь свою совесть на дальнейшие мучения. Я так страдал, что мне даже приходили мысли о самоубийстве. Но вдруг я подумал, что если я недооцениваю Уону, что если она и ценит роскошь более, чем какая бы то ни было женщина, но все же не желает сохранить эту роскошь ценой моего уважения к самому себе; с этой надеждой я оставил моего агента в гостинице и поспешил к жене. Она, разумеется, спала, я разбудил ее.
— Вставай и выслушай меня, наше состояние подвергается опасности, — сказал я ей. Она тотчас встала, холодная, неумолимая. Поола, я рассказал ей всю историю как теперь вам. Я открыл ей всю мою душу и просил ее как женщину и жену спасти меня в этот час искушения. Поола, она отказала. Мало того, она выразила горькое презрение к моей малодушной совести, как она выразилась. Что я считал себя обязанным чем-нибудь отвратительной твари, оставшейся единственной представительницей фамилии Джефа, было уже ненормально, но, чтобы я не взял денег, которые могли нас спасти, было бесчестно и показывало мою слабость.
— Но, Уона, — вскричал я, — этого требует моя совесть. Неужели ты хочешь, чтобы я пожертвовал моею совестью?
— Я желаю, чтобы ты пожертвовал всем для того, чтобы сохранить наше положение, — сказала она.
— Уона, — повторил я, — понимаешь ли ты, что я тебе говорю? Многие жены пришли бы в ужас, если бы им сказали, что их муж совершил бесчестный поступок, для того чтобы им угодить.
Странная улыбка мелькнула на ее губах.
— Да, многие жены, — ответила она, — но многие жены ничего не понимают. Неужели ты полагаешь, что я не знаю, какой ценой ты женился на мне? Папа позаботился, чтобы я знала все, что мне полезно было знать.
— И ты вышла за меня, зная, что я сделал? — воскликнул я с неописуемым смятением.
— Я вышла за тебя, зная, что ты слишком умен, для того чтобы опять подвергаться такому риску.
Ничего не могу сказать более об этом часе. Такого отвращения, как к этой женщине, я никогда не чувствовал ни к одному живому существу. Я убежал от Уоны, мне было противно дышать воздухом, которым она дышала. Но все же я решил исполнить ее желание. Можете ли вы понять, что мужчина ненавидит женщину и между тем повинуется ей; презирает ее, а между тем уступает ей? Теперь я не могу, но в тот день я иначе поступить не мог. Я должен был или убить себя, или исполнить желание Уоны. Я выбрал последнее, забыв, что Господь может убить когда и кого захочет.
Отправившись в банк, я взял денежные бумаги из моего сейфа в несгораемом шкапу. Я отдал бумаги моему агенту, чтобы он продал их, а сам пошел прогуляться, чтобы успокоить мои нервы, и прямо с прогулки вернулся домой.
Поола, когда я увидел, что та, ради которой я совершил этот поступок, лежит передо мной холодная и мертвая, я был поражен до глубины души. Если бы я мог, лишившись правой руки, повернуть время вспять,
