Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин
Он вызвался помочь ей, она, разумеется, отказала и хотела уже отпирать дверь, когда сам Гопгуд вошел в комнату. Он сказал, что луче все сделает сам. Он не заметил бумажки в руке жены, не видел, как она ее разорвала и бросила в корзину, но охранник видел и таким образом узнал комбинацию, которая открывала дверь.
— Если это правда, сказал Сильвестер, почему Гопгуд не рассказал мне об этом, когда я его расспрашивал?
— Он сам забыл об этом случае. Так как он сам открыл хранилище, это вылетело у него из памяти, тем более что после этого он слег в постель и целый день был в бреду.
— Я помню его болезнь, — сказал Бёртрем, — это было за два или за три дня до кражи. — Накануне, — поправил сыщик, — но позвольте мне договорить. Узнав от мистрис Гонгуд о происшедшем, я решил подобраться поближе к Феннингу. Переоделся и поселился в небольшом домике в Бруклине, где он живет, и как старый знакомый сошелся с ним, так что мы скоро сделались добрыми друзьями. В тот день, когда я осмелился намекнуть, что честность только тогда хороша, когда выгодна, был день достопамятный для меня. Феннинг попался в расставленную сеть, и, доверившись мне, скоро стал просить меня помочь ему продать денежные бумаги, которые он сумел приобрести, а продать не решался. Мало-помалу я узнал от него подробности того, как он завладел бумагами, и в благодарность за его признание дал ему возможность скрыться.
— Но разве вы, как член сыскной полиции не обязаны были арестовать преступника?
— Полицейским я был пять лет тому назад, а теперь я…
И этими словами сыщик, сорвав одной рукой бакенбарды, а другой очки, — превратился в швейцара Гопгуда.
Веселая компания встретила Сисилию, когда она вернулась с Поолой. Горячность, с которой Стьюйвесант пожал руку Бёртрема, прощальный поцелуй Сисилии стоили, по мнению швейцара, всех трудов последних недель.
— Теперь я пойду к моей жене, сэр, — сказал он Сильвестеру, она женщина добрая, но немножко самонадеянная, а теперь уж не станет просить меня поверять ей секреты. Вы мне скажете, где она, сэр?
Сильвестер сказал ему, а потом прибавил:
— Ответьте мне прежде на один вопрос, Гопгуд, почему с таким сыскным талантом вы не остались в полиции? Вы просто гений, и вам не следовало проводить жизнь швейцаром.
— Ах, сэр, — ответил Гопгуд, качая головой, очки и рыжие бакенбарды могут обмануть одного мошенника, а не пятьдесят. Я лишился моего места по милости моих глаз. Когда я могу закрывать их очками, тогда дело идет хорошо, но нельзя же всегда выглядеть одинаково. А все что я умею — так только представлять Коминса, которого вы видели здесь несколько минут тому назад.
Новобрачные вернулись из свадебного путешествия в свой дом и Поола, прильнув к груди мужа спросила его:
— Эдвард, скажи, не осталось ли у тебя какого-либо воспоминания о прошлом, от которого ты хотел бы избавиться раз и навсегда?
— Нет, — отвечал он, заключая ее в объятия с торжественной улыбкой на губах. — Великий дар, полученный мной — это и есть результат этого прошлого, и я не желаю перемен.
— Но не был ли ты счастливее, если бы с тебя было снято сознание неисполненного обязательства?
— Может быть, — отвечал он, но это невозможно теперь.
Поола подняла глаза, и улыбка осветила ее лицо.
— О! Господь милостив, — вскричала она, — посмотри, что у меня есть для тебя. Уверена, прочитав это ты будешь счастлив вполне.
И она, вытащив из кармана бумажку, подала ее ему.
— Мы нашли это на груди Джекилины Джефа, когда хоронили ее.
На бумажке было написано несколько строк, которые заставили голос Сильвестера задрожать.
«Все, что я имею, а мне сказали, что я богата, я желаю отдать милой девушке, которая сказала мне о преданности Марджери Гемлин».
— Поола, Поола, Поола, ты мой добрый гений. Да сделает меня Господь достойным твоей любви и этого Его последнего и нежданного милосердия!
