Крис идет домой - Ребекка Уэст

– Как вы, миссис Грей? – спросила она, внезапно распахнув радушие, как веер. – Вы так добры. Может, поднимитесь наверх и оставите там плащ?

– Нет, спасибо, – смущенно ответила Маргарет. – Мне скоро уходить.

– Право же, разденьтесь! – обворожительно настояла Китти.

Безусловно, она просто не хотела, чтобы Маргарет встретила специалиста в этой кошмарной одежде; я не стала усугублять дело и рассказывать, что эта катастрофа уже произошла. Напротив, я приняла особенное выражение лица, чтобы убедить Маргарет, будто таково проявление гостеприимства и ее отказ нас ранит, и в ответ на это она уступила, как я и предполагала. Она побрела за мной наверх и дальше по коридору медленно, как ребенок, барахтающийся в летнем море. Ей нравилось ступать на мягкий ковер; она задерживалась рассмотреть картины на стене; порой проводила пальцем по вазе, как будто так присваивала себе ее ценность. Я видела, что в душе она всерьез тревожится за Криса, как и я; но она так сильно верила в жизнь, что сохраняла спокойствие и находила радость в красоте и в минуты ожидания. Даже ее восторг был по-своему щедрым. Когда она зашла ко мне в комнату, подняла голову и испустила глубокое «Ох!», я тут же вспомнила то, о чем давно забыла, – как изящны здесь пропорции, как искусна резная арка над окном, как напоминают вечернее небо голубые шторы.

– Какие прелестные вещицы у вас на туалетном столике, – сказала она. – У вас, должно быть, прекрасный вкус.

Что за милосердие – обратить мои богатства в достоинства! Я помогла ей снять плащ и подумала, что Китти не обрадуется, когда увидит, что под верхней одеждой скрывалась лиловая блузка из муарета, из которого служанки обычно шьют себе подъюбники; Маргарет же стала тихо расхваливать Китти:

– Знаю, мне не стоит этого говорить, но миссис Болдри так прекрасна. У нее длинная шея – три кольца. У меня всего два.

Это трогательное признание выдавало ее сокровенное знание собственной внешности, какое бывает только у женщин, которых любят. Я бы никогда в жизни не могла сказать, насколько длинна моя шея. Явно недовольная собой посреди всей этой изысканности, она застенчиво произнесла:

– Пожалуйста, позвольте мне привести волосы в порядок.

Я пододвинула кресло к туалетному столику и облокотилась на его спинку, а она села на самый краешек и отколола две длинные косы – очень толстые и очень тусклые.

– У вас прелестные волосы, – сказала я.

– Когда-то они были красивы, – посетовала она, – но в последние годы я себя запустила.

Она нерешительно попыталась разгладить выбившиеся пряди у висков, но через мгновение отложила расческу и щелкнула языком по зубам.

– Надеюсь, тот мужчина не донимает Криса, – сказала она.

Нам пока нечем было утешиться, и я отошла в другой конец комнаты, чтобы положить ее шляпу на стул, остановилась и похлопала по перьям, задумавшись, можно ли их как-то поправить. Но, как говорят хирурги, этот случай был безнадежен. Я хмуро взглянула на перья и пожалела, что позволила этому доктору своей круглой формой разделить Криса и Маргарет, которая с того дня казалась мне не только женщиной, достойной любви, но и, подобно святому заступнику в глазах католика, – покровительницей, чью доброту может истребить лишь особое и непостижимое вероломство высших сил. Я стояла с закрытыми глазами, рассеянно гладила шляпу – символ ее мученичества – и думала о ней так, словно ей молилась, но тут услышала резкий вскрик. Меня поразило, что она, чья суть – терпеливое молчание, может так резко кричать. Я мигом обернулась.

Она держала в руках фотографию Оливера, которую я хранила на туалетном столике. Это его последний снимок, сделанный всего за неделю до смерти.

– Кто это? – спросила она.

– Единственный ребенок Криса. Он умер пять лет назад.

– Пять лет назад?

Почему это было так важно?

– Да, – сказала я.

– Он умер пять лет назад – мой Дик, – ее глаза расширились. – Сколько ему было?

– Всего два года.

– Моему Дику было два.

Мы обе с трудом дышали.

– Почему он умер?

– Мы так и не узнали. Он был очаровательнейшим ребенком, только слабым с детства. Он угас от обычной простуды.

– И мой Дик тоже – от простуды. Мы думали, он поправится на следующий день, а он просто…

Она внезапно замерла в позе мучительного сожаления. В этот момент она подбиралась к некому открытию.

– Как будто… как будто… – запиналась она. – У каждого из них было только полжизни.

Мне по привычке захотелось отнестись к ней как к блаженной, ведь очевидно, что в ней преобладало мистическое восприятие бытия. Однако она меня уже кое-чему научила, поэтому, когда она упала на колени, я осталась в стороне и задалась вопросом, почему она не смотрит на фотографию ребенка, а прижимает ее к груди, будто желая так залатать рану. Я подумала, как уже много раз думала прежде, что для бездетных людей дети – источник величайшей радости, ведь для нас они всего-навсего незрелые ростки, куда прекраснее цветов, властные над нашими сердцами, но для матерей – это плотские узы, что тянут к глубинам чувств, подобных той ужасной муке, которая ее охватила. Хотя я знала, что приняла бы его с восторгом, ведь он был бы рожден от их близости с Крисом, чудовищность мысли меня все же поразила. Мое сердце не просто разрывалось от жалости – земля уходила из-под ног. Ее безмятежность, которая еще миг назад казалась непоколебимой, как земля, и всеобъемлющей, как небо, так быстро рассеялась, что я поняла, насколько раньше недооценивала несправедливость мироустройства. Разочарованы влюбленные; не рождены те дети, которым была бы уготована самая прекрасная жизнь; бледные захватчики их рождения умирают совсем юными. Подобный мир не потерпит сохранения магических кругов.

В дверь постучала горничная.

– Миссис Болдри и доктор Андерсон ожидают в гостиной, мэм.

Маргарет совладала с собой и приблизила бледное лицо к зеркалу, пока закалывала косы.

– Я знала, есть что-то такое, – простонала она, беспорядочно втыкая шпильки. Больше она не могла ничего сказать, хотя я и вцепилась в нее с мольбой; но, когда мы уже собирались выходить, она медленно положила руку на фотографию ребенка, и почему-то в тот момент я убедилась, что победы нам не видать.

Когда мы зашли в гостиную, доктор Андерсон – пухлый и многословный – переминался с пятки на носок, стоя на каминном коврике и наслаждаясь тем, как огонь теплом ласкает голени, а Китти, сидевшая в темном обрамлении дубового