Крис идет домой - Ребекка Уэст

на вид. Алмазнояркие почки на ветках цвета сажи, голубые дали долины с розовыми пятнышками эмали крыш, видневшихся сквозь черно-белые ряды берез и серебристо-серые стволы буков, – все это ослепляло мои заплаканные глаза, как красота, полыхающая под экваториальным солнцем. Свойственное тропикам чувство опасности присутствовало тоже: я ступала так осторожно, словно змеи притаились под каждым листом, – я боялась приблизиться к ним в тот момент, когда он что-то рассказывает, не глядя на нее, или о чем-то размышляет в тишине, поигрывая ее рукой. Объятия не так важны; они выражают простое стремление любить, за ними может следовать как поражение, так и победа. Но невнимание означает, что им больше не нужно смотреть друг другу в глаза, держаться за руки, прижиматься губами, так как их союз теперь настолько крепок, что они не замечают разделения тел. Я знала, так и будет; одинокая жизнь дает время поразмыслить над такими вещами. Я бы не смогла перенести доказательства того, что он достиг подобной близости с женщиной, и неожиданно в открывшемся внизу пейзаже показалась она – сутулившейся спиной, в складках от дешевого корсета, она опиралась о березу, которая благодаря выдающемуся мастерству нашего лесника выросла поразительно прямой и тонкой. Ее желтый плащ смотрелся грязным пятном на фоне чистых, ярких оттенков голого дерева, а когда засохшая веточка упала рядом, она неуклюже, как курочка, уклонилась от нее. Она казалась не столько человеком, сколько отражением тоскливой бедности, как открытая дверь захудалого дома, из которого доносятся крики детей да запах тушеного кабачка. Несомненно, он сидел где-то рядом, осоловелый от счастья. Я рассеянно подумала, так ли уж необходимо, чтобы доктор Гилберт Андерсон его излечил, захотела окликнуть ее, но горло сдавило рыданиями. Я стала спускаться сквозь папоротник и ежевику и остановилась, поравнявшись с ними, нас разделяли лишь несколько ярдов неровной земли.

Не так уж глупо с моей стороны было не предвидеть ту красоту, которая мне открылась. Никто не мог бы вообразить такое. Они взяли из лодки теплый плед и расстелили его на клочке чистой травы, наверное, чтобы любоваться россыпью ранних первоцветов посреди озера белых анемонов у корней дуба. Она разгладила плед, чтобы на нем было мягко и удобно, Крис впал в дремоту и уснул на боку. Он лежал доверчиво и безмятежно, как спящий ребенок, его руки обмякли, а голова откинулась назад, обнажив беззащитную шею. Пока он спал, не омраченный мыслями, я в очередной раз убеждалась, насколько же красиво его лицо. В ее же печальном лице не было и тени сна, щеки порозовели от холодного воздуха, который, по мере того как вечерело, все больше проникал сквозь ширму ржаво-золотистого папоротника; она сидела рядом с ним и всего-навсего смотрела.

Я не раз наблюдала подобные картины, когда люди отдыхали на полянах за нашими воротами по праздникам. Обычно мужчина покрывал лицо носовым платком, чтобы спрятаться от солнца, а женщина сидела рядом на коленях и следила через мелколесье, чтобы дети не ушиблись во время игры. Иногда мне казалось, что в этом скрыт особый смысл. Знаете, когда заходишь в сырую, благовонную прохладу церкви в католической стране и видишь прихожан, которые стоят на коленях тяжело, неохотно и всетаки самоотверженно, словно олицетворяют собой то, что воля неизбежно подчиняется замыслу, что больше человека; или когда под любыми небесами замечаешь мать с ребенком на руках, и что-то в сердце проворачивается, словно меч, и говоришь себе: «Если человечество забудет эти позы, миру придет конец». Но люди вроде меня, лишенные чутья художника, не могут что-то знать наверняка о незнакомцах. Только теперь, когда это происходило с моими друзьями, когда мой дорогой Крис и моя дорогая Маргарет сидели, заключенные в покой, как в хрустальный шар, я поняла, что это самая многозначительная и самая прекрасная поза в мире. Она означает, что женщина приняла душу мужчины в свою и хранит ее тепло в любви и тишине, так что его тело может какое-то время мирно отдохнуть. Для женщины это великое дело. Знаю, есть дела не менее великие для тех женщин, чьи независимые натуры способны бесстрашно, с любопытством выйти за пределы домашнего круга отношений, но большинство из нас не жаждут независимости. Мы мечтаем о таком величии, когда любимый человек спит безмятежно рядом. Я знала, что ему не спалось в Болдри-Корте, в той новой комнате с нефритово-зелеными стенами и камином из лазурита, с удивлением им обнаруженной на месте каморки с удочками, которую он там помнил; но я с этим ничего не могла поделать.

Несправедливо, что благодаря щедрости, которая кажется таким же случайным даром, как красивый голос, женщина может делать для мужчины такие удивительные вещи. Ведь сон был наименьшим подарком от нее. Она увела его в тихую волшебную сферу – из нашей жизни, из роскошного дома, который походил скорее на громадный кусок пространства, отделенный от внешнего мира и украшенный, дабы подчеркнуть и изящество, и нашу уединенную надменность, из сада, где цветы заботились о том, как им следует расти, и деревья сделались такими ровными, что лес походил на неф с колоннами; судить, что тем самым она сделала для него, можно по тоске, которую я испытывала, оставшись одна. Но щедрость ее распространялась на всех, ведь ее присутствие придало нашей жизни иной узор; она мягкой нитью переплелась с обрывками нашего былого величия и непостижимым образом создала рисунок, который бы иначе не возник. Быть может, невзрачность была частью ее щедрости, ведь, чтобы вписаться в узор, иногда необходимо отказаться от собственной прелести. Потому женщины вроде нас, в отличие от кокоток, не носят откровенно соблазнительные платья, но надевают наряды, которые будто пренебрегают силой красоты, демонстрируя иные качества – умеренность, сдержанность, заботу о завтрашнем дне. И поэтому я могла поверить, что упорное пребывание Маргарет в местах, где всегда чего-то не хватало, ее терпимость к убогой бедности – все это стало не осознанным выбором. Нечто глубоко внутри привело Криса к беспамятству, а ее – к нищете, чтобы, когда настанет время ей встретиться с возлюбленным, даже намек на прелести ухоженного тела не мог отвлечь его от послания души. Я смотрела с восхищением на эту высшую жертву и светилась от ее личного подарка мне. Теперь я спала хоть и недолго, зато без сновидений. Я больше не видела, как его тело разлагается в бурой гнили Ничьей земли, больше не видела, как он плавно сползает с бруствера в траншею, больше не слышала голосов в пустоте: «Дружище, помоги, у меня нет ног!» – «Дружище, не могу – у