Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

Он отпустил платье Татьяны, переступил с ноги на ногу, вздохнул тяжело и поплелся в комнату. Оттуда снова послышался горестный вздох.

— Папа не будет со мной разговаривать…

И опять вздох.

Татьяна смотрела на меня виновато и растерянно, будто просила за что-то прощения. Затем провела рукой по лбу и весело крикнула:

— Ну что ты развздыхался? Кто же будет мне помогать пирожки стряпать? Выходи — не скажу я папе.

Малыш вернулся и потянул Татьяну за подол на кухню. Она сказала мне:

— Ты уж извини, я закончу, а то Сережа с работы придет, а у меня стряпня.

Я прошла за ней в пышущую жаром кухню. Татьяна накладывала пирожки на противень, ставила его в духовку и принималась снова раскатывать тесто.

— Иди в комнату, а то закоптишься здесь, — сказала она.

В комнате стоял большой, во всю стену, старинный книжный шкаф. Полка со стихами была самой интересной и «представительной» — от Катулла и до Евтушенко. Еще полка — Бальзак, Мопассан, Гюго — и все на французском языке.

Я не выдержала — пошла на кухню, спросила Татьяну:

— Ты так знаешь французский, что можешь свободно читать?

Она гордо улыбнулась:

— И говорю свободно. Меня даже хотели послать на какую-то встречу, еще в школе в восьмом классе. Да не получилось ничего — заболела. Знаешь, все мечтала побывать в Париже. Наверное, он совсем не такой, каким мы его представляем. Мне один парижанин писал: я не смогу рассказать о своем городе, в языке нет таких слов. Приезжайте — посмотрите. Я с ним с класса шестого переписывалась, такой смешной, все в гости приглашал, как будто это сел в поезд и поехал.

— Вы и сейчас пишете друг другу? — спросила я.

— Нет, он с женой приезжал в Москву, дали телеграмму, а я не смогла выехать: Витюшка уже должен был родиться скоро. А теперь открытки по праздникам друг другу шлем, и все. Правда, фотографию он недавно прислал: сам, жена и двое сыновей. А к Восьмому марта — альбом с видами Парижа.

Витюшка, с большим вниманием прислушивавшийся к разговору, вдруг нахмурился. Сердито сопя, объявил:

— Он плохой, этот альбом.

Хотел еще что-то добавить, но Татьяна притянула его к себе, сжав ладонями головку, заглянула ему в глаза, словно умоляя замолчать. Он жалобно пропищал:

— Ты меня вымазала, мама. Смотри за пирожками, а то сгорят, и папа опять с тобой разговаривать не будет.

Татьяна невесело рассмеялась.

— Ну и сын у меня. Четырех лет еще нет, а настоящий надзиратель. Что с тебя дальше, Витюшка, будет?

Мальчик насупился, но долго хмуриться он не мог.

— Я буду тракторист, как дядя Андрей. Он возит на тракторе воду. Он веселый.

— Будешь, будешь, — засмеялась Татьяна. — Но вчера же ты хотел на бензовозе работать.

— А я немного поработаю на бензовозе, а потом пойду на трактор, — нашелся мальчик.

Наконец пирожки были готовы, и мы прошли в комнату.

— У тебя великолепная библиотека, — сказала я. — Неужели все это ты здесь доставала?

— Что ты! Половина книг еще дедушкиных, а я, только когда работать пошла, стала покупать. Последние годы уже почти ничего не покупаю, так, изредка.

— А французским ты еще занимаешься? — спросила я.

— Когда? — вздохнула Татьяна. — Без практики быстро забывается. Хотя могу еще читать без словаря. Да ведь я по-французски свободно говорила, когда еще меньше Витюшки была. Дедушка у меня был переводчик. Он не только французский, но и английский, и немецкий знал великолепно. Это еще не все его книги — он только часть сюда взял.

— Как же он тут оказался?

— Не по своей воле. Нашлись мерзавцы — оклеветали… Потом-то его, конечно, реабилитировали, но он уже не захотел отсюда уезжать. Написал нам, что полюбил тайгу, что климат здесь здоровый и в город его совсем не тянет. Может, еще потому не захотел возвращаться, что как раз в это время умерла моя мать — единственная его дочка… Вскоре у меня появилась мачеха. Жилось мне с ней не очень-то сладко. И когда я окончила школу, приехала сюда, к дедушке.

И правда, климат здесь здоровый. Я в детстве без конца болела, хиленькая такая была, а в тайге сразу, как говорят, расцвела… А дедушке шел уже восьмой десяток, сердце стало барахлить. Год мы с ним прожили, уехала я на сессию в институт, а когда вернулась, его уже похоронили. Он сам попросил, чтобы не давали мне телеграмму, не отрывали от учебы.

Татьяна опустила голову, провела рукавом по лбу, разгоняя невеселые мысли.

Вскочил Витюшка, закричал звонко:

— Папа идет!

Вошел высокий мужчина с темным скуластым лицом, поздоровался вежливо. Я смотрела на него, стараясь понять, что это за человек, за что осуждают его бывшие товарищи, которым кажется, что с ним несчастлива умная, славная женщина.

Заметив мой взгляд, он усмехнулся снисходительно:

— Любопытно?

Я отлично поняла его, но сделала вид, что мне не ясен тайный смысл вопроса, ответила как можно веселее:

— Еще бы! Сын ваш чуть меня не выгнал, — папа придет, сейчас папа придет, а я мешаю пирожки стряпать. Такая нехорошая.

Он сразу же повеселел, лицо его только что недоверчивое и настороженное осветилось улыбкой. Подхватил сына на руки, подбросил.

— Значит, пирожки у нас сегодня? Отлично. Садитесь и вы с нами, пожалуйста.

— Давай, Галочка, к столу, — весело суетясь, подхватила Татьяна, — Сережа, познакомься, наш литератор.

За столом мы наперебой нахваливали хозяйку. Я, кажется, в этом так преуспела, что Витюша внес предложение:

— Мама, ты научи тетю Галю пирожки делать, ей тоже хочется.

Все заулыбались, а малыш захохотал заливисто, видно, от радости, что взрослым весело. Потянул отца за рукав.

— Папочка, я сказал, что хочу быть трактористом, а мама не верит. Я ведь смогу, вон у меня какие мускулы.

Родители рассмеялись, и мне уже совсем не захотелось уходить из этой теплой и уютной квартиры.

Муж ласкал взглядом жену и сына, а жена отвечала ему милой, открытой улыбкой, мордашка сынишки сияла, и очень хотелось думать, что здесь всегда вот так хорошо.

— Слышал я о вас, — произнес Сергей, обращаясь ко мне, — ребята говорили.

Помолчал, словно раздумывая, задать вопрос или нет, и спросил:

— А вы-то как к ним относитесь? К тому же Барбакову?

Я ответила не сразу.

— Мне жаль его. Он, кажется, человек большой воли и энергии. Да жизнь у него так сложилась.

Сергей не дал мне закончить, сердито перебил:

— Вот это уже чепуха. Человек сам делает себе жизнь. Один будет подыхать с голоду, но не украдет, а другой и сытый сворует. Нет никаких обстоятельств, а если есть, то до четырнадцати-пятнадцати лет, потом