Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Я полюбила Сергея не с первого взгляда. Странно, наверное, что я даже не замечала его, пока он был в зоне. Ну, заходит иногда в учительскую староста выпускного класса, заносит стенгазету или списки — какое мне до этого дело? Класс этот вела Анна Михайловна, как-то она пошутила, что староста влюблен в меня, еще добавила, что он неплохой парень. Я удивилась: ведь заходя, он никогда даже не смотрел на меня. На выпускном вечере я поняла, что Анна Михайловна меня не обманула: с кем бы я ни говорила, что бы ни делала, он следил за мной взглядом. Что скрывать, мало женщин, которым неприятен такой взгляд, даже если женщина не любит того, кто на нее смотрит. По крайней мере, я не из таких, мне было приятно ощущать на себе этот взгляд, тем более в нем не было обычной назойливости, не было того, что могло бы смутить, заставить покраснеть. Я старалась не замечать его, боялась невольно улыбнуться, а вдруг он истолковал бы это по-своему и стал на что-то надеяться.
Он освободился, и я встретила его на улице. Поспешно прошла мимо, будто не заметила: боялась, что остановит и начнет «предлагать руку и сердце». Так уже бывало у меня не раз. Ты, Галочка, даже не представляешь себе, как мучительно трудно объяснять людям, что для семьи мало чувства с одной стороны, что не собираюсь замуж и прочее…
Он не остановился, это обрадовало меня, но и удивило. Я ушла уже довольно далеко от места, где мы повстречались, и вдруг словно кто-то толкнул меня в спину и приказал обернуться назад. Я оглянулась: он стоял все там же и смотрел мне вслед.
Два дня я не выходила из дому, давая ему время получить документы и уехать. Все думала: только бы не разыскал меня и не пришел. Ведь он придет и уйдет, а по поселку будут ходить нелепые сплетни, которые обычно распускают отвергнутые «влюбленные».
Сергей не пришел. Я уехала на сессию в институт и вернулась почти успокоенная, хотя было немного грустно. Анна Михайловна зазвала меня к себе в гости. Пили чай.
Вдруг Анна Михайловна сказала:
— Ну, Танюша, держись. Андросов-то остался здесь, мастером его поставили, в техникум поступил. Скоро начнет осаду. Чует мое сердце: выйти тебе в этом году замуж.
Муж Анны Михайловны очень рассердился, отставил стакан с чаем, вышел из-за стола и закричал:
— Ты что, Аннушка, с ума сошла? Что, Татьяна лучше себе не найдет, чем этот Андросов? Он всю жизнь в колонии провел!
Анна Михайловна еле его успокоила, на шутку все перевела. Она ведь в своей семье виртуоз. Муж наконец успокоился и сказал мне:
— Ты, Татьяна, не бойся. Начнет приставать — мне скажешь. Я с ним по-свойски…
Анна Михайловна вышла меня проводить: глаза у нее были грустные, она положила мне руку на плечо и тихо сказала:
— Не обижайся на меня, Танюша. Только живешь ты, как в скорлупе своей, тяжело тебе поэтому. Не будь Андросов бывшим заключенным, сказала бы я тебе: выходи за него замуж, счастливой станешь, легче тебе будет жить. А так и не знаю, что сказать. За такого человека выходить — любить его надо, а ты, наверное, не сможешь. Только не бойся особенно. Он не дурак. Скажешь — поймет все. Помучается и уедет. Пока он, видно, еще мужества набирается подойти к тебе.
В тот вечер, возвращаясь домой, я заметила, что за мной кто-то идет. В темноте я не могла разглядеть, Сергей это или нет. Ко мне человек так и не подошел. Но когда это повторилось следующим вечером — я встревожилась. Он пришел через несколько дней после моего разговора с Анной Михайловной. Постучал, прошел в комнату и просто, как будто мы с ним давным-давно знакомы, сказал:
— Я люблю тебя, Таня, и хочу, чтобы ты стала моей женой.
Все, что угодно, я ожидала, только не этого. Я расхохоталась ему в лицо злым, обидным смехом. Он стоял и смотрел на меня с ласковым удивлением, затем потер рукой подбородок и спросил:
— Что с тобой? Я сказал смешное?
— Да! Очень смешное, — принялась я сердито отчитывать его. — Вы любите, и этого для вас вполне достаточно, а я вас не люблю и не собираюсь любить. Зачем вы остались здесь? Что для вас в Советском Союзе места больше не нашлось? Уж сказали бы сразу, на выпускном. Не пришлось бы зря здесь жить, время терять.
Он ответил, что не считал себя вправе ни о чем говорить, пока чего-то не достиг в жизни.
Я возмутилась еще больше:
— Вот как! Значит, теперь у вас есть работа, приличная зарплата, будет диплом — и это дает вам право предлагать себя в мужья. Да поймите же вы, ничто не дает на это право, кроме любви. А я вас не люблю.
Он смотрел на меня так, будто я говорила ему удивительно непонятные вещи.
«Какой болван!» — прошептала я.
Сергей тихо и виновато произнес:
— Я думал, ты никого не любишь.
— Ну и что? — прервала я его. — Никого не люблю и не хочу любить.
Позже он говорил мне, что у меня в это время было такое выражение лица, будто я вот-вот заплачу. Скажи я, что не пойду за него из-за того, что он бывший заключенный, — плюнул бы и ушел. Скажи, что люблю другого, наверное, извинился бы и тоже ушел. А после этих моих слов решил: не отступлю.
Он стал говорить мне, что целый год мечтал о нашей совместной жизни, что ему больше никого не надо, нужна только я. Я высмеивала его, язвила и дерзила. Он ушел, и вдруг я поняла, что хочу слышать ласковые слова, произносимые вот таким уверенным, твердым голосом. Как это у Евтушенко:
Он если не развяжет, то разрубит,
Где я не разрублю, не развяжу.
Я почувствовала себя одинокой и слабой, а в нем была сила, которая еще неосознанно влекла меня. Я стыдилась этого чувства. Мне казалось, что в нем есть что-то нехорошее. Кажется, даже плакала ночью и все повторяла: какая я скверная. Смешная я была. Когда он пришел в следующий раз, не стала с ним разговаривать вообще. Сергей прошел к книгам, стал их рассматривать. Не помню уж как, но все-таки вывел меня из молчания, стали говорить о книгах. Оказалось, он много прочел и очень хорошо запоминал содержание до мелких подробностей. Знаешь, он воспринимал героев как живых
