Дороги - Белла Яковлевна Барвиш
Было странно слышать столь безапелляционные суждения от человека, который сам отбывал, кажется, немалый срок. И я не могла не возразить.
— Не сворует, если понимает, что это мерзко, преступно. А если он воспитан так, что в этом для него ничего позорного нет? Если уверен, что те, у кого он крадет, поступили и поступят с ним несправедливо и жестоко?
Сергей долго молчал, прежде чем ответить. Потом заговорил медленно, взвешивая каждое слово. Он согласился, что Барбаков как раз из таких. Но подобных людей мало и становится все меньше. Жизнь с каждым днем улучшается. Так почему же не очень-то уменьшается число преступлений? Почему их совершают люди, которым с раннего детства и дома, и в садике, и в школе внушают, что хорошо, а что плохо?
— Почему? Ответьте мне!
Он обращался ко мне и Татьяне, словно мы обязаны знать ответ и преподнести его ему.
Говорили долго. Сергей стал рассказывать об одном пареньке с общего режима, который работает на его участке, но ничего делать не хочет, разговаривает, сплевывая через плечо, всем своим видом показывая, что презирает всех и вся.
— А лет-то ему чуть больше, чем я в этих местах отбыл. Как же я, мастер, должен с ним говорить? Скажите мне.
— Сколько же вы отбыли? — не подумав, спросила я.
Он ответил совершенно спокойно:
— В общей сложности вместе с детской колонией шестнадцать лет.
Я заметила, как низко опустила голову Татьяна, и не стала больше ни о чем спрашивать.
Поговорили еще немного, и я попрощалась.
А в субботу они пришли ко мне в гости всей семьей. Витюшка быстро все осмотрел, удивленно протянул:
— Ты одна тут живешь? Тебе очень скучно?
— Опять «ты», — строго оборвал его отец, — взрослым надо говорить «вы», ты же знаешь.
— Но ты говорил, что своим можно «ты», а тетя Галя нам своя, раз мы пришли к ней, — быстро нашелся малыш.
Мы посмеялись и сели пить чай. Я была рада гостям, но еще больше доволен был Витюшка. Он терся около меня, заглядывал в лицо, а когда я наклонилась к нему, горячо зашептал в ухо:
— Мы будем к тебе приходить все время. Я совсем еще ни разу не бывал в гостях. Ни-ко-гда!
От этих слов мне сразу стало как-то тоскливо. Я сказала, что очень скучаю и рада видеть его хоть каждый день.
Они ушли, а я сидела и думала, что вот теперь у меня есть друзья, которых я уважаю, но не очень-то понимаю их жизнь. Одно я знаю: все трое очень любят друг друга, — но почему в школе на лице Татьяны так часто появляется выражение обреченности и усталости? И почему Инна сказала о Татьяне: «Суждены нам благие порывы, а свершить ничего не дано». Ясно было, что она говорила о замужестве Тани, но что имела в виду? Пойму ли я, в чем тут дело, или чужая жизнь действительно — потемки?
В следующую среду Татьяна была у меня на занятиях литературного кружка. Говорили мы в тот вечер о «Тихом Доне», о Григории Мелехове. И я поняла, чему мне надо поучиться у Татьяны. Я обычно говорю больше сама, а она лишь незаметно подкидывает одну-две фразы, как сухие сучья в костер, и, глядишь, спор уже разгорелся.
Так и должен, наверное, делать настоящий учитель.
А ночью Татьяна постучала ко мне. Она дрожала и не могла произнести ни слова. Наконец с трудом стянула варежки, поднесла иссиня-красные руки к печке и заплакала. Я не решалась ни о чем спрашивать. Помогла Татьяне раздеться, сняла с постели одеяло и накинула ей на плечи. Потом сварила кофе и налила ей стакан. Она поставила его на плиту, закрыла лицо руками и, всхлипывая, заговорила.
— Мне стыдно… очень… прости меня. Но я пришла… не могу я больше. Что мне делать, Галочка, скажи!
Помолчала, обычным своим жестом провела ладонью по лбу и опустилась на стул.
— Что же это я, как сумасшедшая?.. Ты ведь ни о чем не знаешь. Я никогда никому не рассказывала. Все казалось, если расскажу — предам свою семью. Но я больше не могу, потому что нет у меня никакой семьи. Есть склеп, одиночная камера! Я уговаривала себя, душила — но больше не могу!.. Ты слушаешь, наверное, и думаешь: эгоистка, хочет и семью иметь и ничего не отдавать ей. Думаешь так, да? Нет, Галя, совсем не так…
Сегодня я сказала Сергею, что пойду к тебе на занятие кружка. Он промолчал. Я знала, что означает его молчание. Еще бы! Это уже понимает даже Витюшка! Если кто-то через много лет спросит сына, какое самое страшное наказание в мире, он ответит, не думая ни секунды: молчание. Потому что отец наказывал его молчанием, не разговаривал по нескольку дней подряд, не замечая, глядя как на пустое место.
Сама не пойму, как же я все-таки решилась уйти сегодня. Нет, я не ушла сразу, я пыталась убедить его в том, что мне надо быть сегодня в школе, говорила, что мне надо поучиться у тебя, что я отстала от всего, не хожу в кино, бросила учебу в институте, что ничего не изменится от одного вечера. Сережа молчал, как будто не слышал, а я все-таки ушла. Мне вдруг показалось, что он поймет, как это важно для меня… Глупая, как будто я не знаю его.
Когда я подошла к дому, я уже знала, что двери будут заперты, и все-таки надеялась. Я постучала, но никто не ответил, а я боялась стучать громко, чтобы не разбудить и не испугать сына, чтобы не вышли соседи. Я знала, что Сергей не спит. Ведь не в первый раз он закрывал передо мной двери. Так было всегда: стоило мне задержаться из школы на десять минут, и двери оказывались закрытыми. Я сидела часами на крыльце, ждала, когда он откроет…
Ты скажешь, у меня нет гордости и самолюбия. Так считают все соседи, одни жалеют, другие презирают меня, и никто не понимает. Ведь я знаю, что Сергей мучается не меньше меня, но он не может себя переломить, заставить себя стать иным.
А сегодня я поняла, что не могу больше сидеть на крыльце, не могу больше так жить. Это страшно, ты бы знала, как мне страшно. И главное, никто ничего не понимает. Все думают, что я хотела кому-то что-то доказать и поэтому вышла замуж за Сергея. Неправда. Я любила его. Как я ни несчастлива сейчас, какая беда меня ни
