Брошенцы - Аояма Нанаэ
Я резко открыла глаза.
Что это такое сейчас было? Эта я — кто это вообще?
Открыв глаза, я рывком села и одним движением сдернула с себя одеяло.
На мне был бледно-лиловый галстук, две синтетические блузки — одна темно-синяя, другая бежевого цвета, мышиный твидовый пиджак, шерстяная юбка цвета шалфея, под ней темно-коричневые брюки, а на талии, словно пояс, затянулся красный клетчатый шарф. Несмотря на то, что я лежала в постели, на ногах у меня оказались белые кроссовки.
Я отказывалась верить своим глазам, но, как ни посмотри, одежда на мне была вещами из коробки, которую я вчера привезла из «Ракушки» домой. В голове всплыло слово «лунатизм». Вчерашняя ночь была особенно холодной для мая. Может быть, мое тело без моего ведома инстинктивно надело всю эту одежду, чтобы согреться?
Я встала и подошла к зеркалу. Как и ожидалось, в этом наряде я была громоздкой, бесформенной. Разнородные вещи не сочетались ни по цвету, ни по фактуре. Если бы я очутилась в таком виде посреди поля, вполне могла бы сойти за пугало.
Наряд поразил меня своей нелепостью, но при этом я заметила, что пуговицы на пиджаке застегнуты аккуратно, до самого верха. И тут меня внезапно накрыла волна грусти. «Она не была такой». Я снова застыла. Кто не была какой? И кто это якает без конца в моей голове, тоскуя не пойми по кому от моего имени?
Я посмотрела на свое отражение в зеркале, скрестила руки на груди и крепко обняла себя за плечи, вцепившись пальцами в твидовую ткань. По телу разлилось жгучее, болезненное тепло, как будто я сильно прижала к груди только что наполненную горячую грелку. Вскоре начали ныть бока. Это затягивался у меня на талии красный клетчатый шарф, словно пытаясь сжать ее до размеров худенькой шеи. С приходом зимы я часто бывала с ней в разных местах. Когда мы шли за покупками в супермаркет рядом со станцией или летели на самолете через океан — всякий раз, когда мы выходили из дома, она повязывала меня на шею и прятала в меня озябший подбородок. Во сне у нее непроизвольно приоткрывался рот, и когда она задремывала в поезде, я всегда становилась влажной от ее слюны. Она почти всегда была одна. И очень любила путешествовать. Оказавшись в новом месте, она заходила в сувенирную лавку, покупала открытку с видом города, в почтовом отделении наклеивала на открытку марку и опускала ее в ящик. Адресатом всегда была она сама. Но однажды, один только раз, она написала на открытке другой адрес и другое имя. Склонившись над столиком в почтовом отделении, она застыла на мгновение, вцепилась пальцами в мой узел у себя на шее, закрыла глаза и бросила открытку в огромный мусорный ящик, похожий на почтовый.
Я развязала шарф, который впивался в талию, и накинула его на шею. Он мягко обвился вокруг нее, а я снова прилегла. Лежа на спине, я зарылась подбородком в мягкую ткань, испытав знакомое ощущение — будто вернулась домой после долгого путешествия и встретилась с привычной, такой родной вещью, которая приняла меня в свои объятия. Это было сладкое, успокаивающее чувство, но оно, кажется, ни в коей мере не было моим. Точно таким же не своим чувством я ощущаю — теперь уже чуть более расслабленным телом, особенно в нижней его половине, — будто что-то снова готово вырваться наружу. От шеи до самых кончиков пальцев разбегаются непрошеные волны импульсов — что-то внутри откликается, содрогается, извивается в беспорядке. Мои бедра, шея, грудь, лодыжки… каждая клеточка во мне жаждет кого-то, с кем мы когда-то были близки, гладили, терзали, царапали друг друга, сливаясь в ласке и боли.
Ватая однажды посоветовала мне книгу о морских обитателях, где говорилось, что у осьминога нервные узлы разбросаны по всему телу. Возможно, если бы я превратилась осьминога, эта метаморфоза ощущалась бы именно так.
Когда я вспомнила о Ватае, мне стало плохо.
Посмотрев на настенные часы, я поняла, что если бы сегодня все было как обычно, то уже через пять минут мне пришлось бы выйти из дома. Я села на футоне и набрала номер Ватаи. Я звонила на мобильный, но ответа не последовало, поэтому решила позвонить на рабочий номер, но и там никто не взял трубку. Тогда, не придумав ничего лучше, я снова набрала ее мобильный и оставила сообщение: «Плохо себя чувствую. Опоздаю сегодня».
Как только я закончила записывать сообщение на автоответчик, телефон вдруг зазвонил.
— Опаздываешь? Что-то случилось? — Из трубки фоном доносился вой сирены скорой помощи. Звук усиливался, становясь все ближе. — Ау, Юко! Опаздываешь? Проспала, что ли?
— Нет, я давно проснулась, но… Что-то мне нехорошо.
— Нехорошо? А где болит? Надеюсь, ты не ела ничего с земли?
— Нет, не в этом дело. Просто как-то странно себя чувствую.
— Так все-таки странно себя чувствуешь или нехорошо?
— И то, и другое… В общем, что-то не так, как обычно.
После короткой паузы, достаточной для одного глубокого вдоха, Ватая сказала:
— Поняла. Это из-за беспокойства и тревоги.
— Что?
— Я недавно наговорила немного лишнего. Вот мои беспокойство и тревога передались тебе. Понимаешь, это такая штука — накатывает резко и неожиданно. И сразу тело будто наливается свинцом, во рту пересыхает, из-под одеяла не выбраться. Такое чувство, да? Мне тоже иногда бывает очень трудно встать.
— Мне не трудно, я уже встала.
— В любом случае, можешь сегодня побыть дома. Не надо приходить позже, просто возьми выходной. Я справлюсь тут сама.
— Нет-нет. Я могу прийти.
— Вот видишь… — Я, даже не видя, почувствовала, как на
