Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Потом, сытые и довольные, сидели кто где, кучками и поодиночке, лениво хлопали комаров и ждали, пока доктор проснется: вместе пришли, вместе и уходить положено. Разговаривать было лень, и просто любовались – на красные сопки, на синее небо, на блестящие черные и серые камни, так изобильно торчавшие отовсюду, что хотелось спросить у того, кто все тут так устраивал: «Мха тебе не хватило, что ли?», и на веселый ручей, на редких птиц и насекомых, на воздух, на горизонт. И слушали тишину, которая здесь не совсем и тишина, а лишь приятное отсутствие лишних звуков; слушали, как молчат сопки, молчит воздух, молчит трава и даже ручей почти молчит, озорно стрекоча только где-то вдали.

Доктор выспался ближе к вечеру, но еще сильно засветло. Сел, потер глаза, посмотрел вокруг.

– Ну когда домой-то уже, а? Сколько можно уже тут сидеть? Что вы за люди? Сидели бы и сидели сиднем и ничего не делали бы, нет бы на диване перед теликом полежать или с книжкой. Пришли ваши грибы, нет? Товарищ командир, я категорически предлагаю!

– Бухтит уже, тащ командир, – заметил старпом, – проспался.

– Но еще какие-то нежные нотки слышны в голосе, да? Значит, пьян. Ну все – выдвигаемся!

По дороге все собирали грибы, а доктор нашел у себя бутылку пива, но никому не дал – потому как литра и самому мало. Набрали и доктору ведро грибов, молча поставили ему в прихожей, когда домой его заносили. А он от усталости и не заметил.

* * *

– Вахлаки! – ругался доктор в понедельник на весь центральный пост. – Ну вот кто так поступает! Что за подставы такие? Я семь лет жену убеждал, что грибов не собираю, потому как не умею, а теперь что? Семь лет трудов насмарку! «Какой ты у меня, – говорит, – Вовчик, молодец и умничка! Научился наконец! Уж на следующие выходные мы с тобой! Уж будь уверен!» – «Дорогая, – возражаю, – но это не мои грибы, я их вообще первый раз вижу, и мне их подбросили!» – «Да, – смеется, – ври мне, ври, скажи еще, что это тебе, язве прободной, люди насобирали, вместо того чтоб себе забрать!» – «Да, милая, так и было! Я же доктор! Я же уважение и почет, понимаешь?» – «Да-да, понимаю, пошли в военторг за сапогами тебе сходим…» И как дальше жить прикажете?

– Доктор, ты кончил? – уточнил командир.

– Нет, только завелся!

– Ну тогда ответь на мой вопрос про готовность медицинской службы корабля к сдаче задачи номер один.

– Медицинская служба готова, но послушайте…

– Обязательно, доктор! Обязательно послушаем, а сейчас иди в амбулаторию.

– Но там же никого нет!

– Вот именно поэтому ты там и будешь рассказывать, а нам не мешай – у нас тут работа, понимаешь? И мы сейчас будем ее напряженно работать.

Каждый наш доктор, мне сейчас подумалось, тащил за собой в экипаж свою карму и не всегда по своей специальности: кому зубы рвать приходилось пачками, кому гипнозом бородавки выводить, кому операции проводить. А Вова принес с собой переломы и рассечения плоти – в основном в море накладывал шины, лепил гипс и зашивал.

– Как тебе, – спрашивал Вова, – лоб зашить: крестиком или гладью? Я, знаешь, могу и кораблик тут изобразить, так руку уже набил.

И хотя был он по специальности терапевт, но руки и ноги срастались ровненько, а швы следов за собой практически не оставляли – ну и кому какое дело было до его хмурости? Тем более что быстро его все раскусили – хмурился он, на самом деле, от доброты и желания казаться солиднее. Ну и пусть себе – жалко, что ли? Лишь бы человек был хороший, вот что главное, а хмурый он или веселый, ругается матом или шепчет вензелями изящной словесности – то дело десятое.

Осень и Серега

Осень разболелась вдрызг. Куталась в плотные туманы, чихала дождевой моросью, вздыхала холодными ветрами и все никак не могла решить – умереть ей уже окончательно или оправиться и покрасоваться еще. От этой ее нерешительности решительно устали все вокруг. И море уже не успокаивалось и ворочало своими черными боками с утра до ночи и потом дальше – до утра (будто укладываясь на зиму в спячку, хотя мы-то знаем, что нет, но как бы да). И земля расхлябилась и чавкала под ногами жирными комьями грязи, и всё, абсолютно всё вокруг было мокрым: опавшие листья, голые палки кустов, мох, камни в сопках, люди, понуро снующие туда-сюда, фрагменты асфальта на дорогах, бетон казарм и штаба дивизии, да что там бетон – даже железные пирсы и резиновые бока лодок выглядели так, словно отсырели насквозь и навсегда.

Мы с ракетчиком Серегой висели вечером на ограждении командирского мостика носами вниз и курили «в кулаки»: мне хотелось спать, а Сереге – сдать устройство ГТЗА. «В кулаки» – это такой специальный профессиональный прием, когда ты привыкаешь к тому, что с неба почти всегда что-то сыплется: то снег, то дождь, то мокрый ветер. Мокрый ветер почти всегда. Дождик шелестел по спинам и капюшонам альпаков, я смотрел на капли, текущие в головокружительный и почти не видный в темноте низ, а Серега что-то ожесточенно рассказывал, рисуя пальцем схемы на мокрой резине. Серега, конечно, путался в деталях и некоторых связях. Начал он бодренько, но быстро заблудился и ушел куда-то в доисторические пустоши, периодически возвращая себя к теме волшебным приемом построения логических цепей «ну и вот». Хотя, в целом, уже то, что ракетчик знает, что винты стоят не за восьмым отсеком, а за шестнадцатым, я считал безусловным своим педагогическим подвигом. Я, конечно, догадывался, что вопросом про фенестрон уложу Серегу на обе лопатки, но делать этого не планировал – с Серегой мы уже успели подружиться, а дружба, ребята, она важнее всяких там хитрых устройств.

– Знаешь, Серега, что мне кажется подозрительным?

– Что?

– То, что ты, по ходу, сдашь зачеты по устройству корабля раньше, чем механические лейтенанты.

– Ну дык. Я же умный!

– Это-то понятно, но боюсь, что Антоныч не оценит нашего с тобой учебного рвения.

А вообще вся эта история с Антоныча и началась. Группу лейтенантов, прибывших для службы в экипаж, распределили по наставникам для приема у них вагона и маленькой тележки зачетов: по специальности, по устройству корабля, по устройству своего отсека и по допуску к несению дежурно-вахтенной службы. По устройству корабля всех лейтенантов старпом приписал к механику. «Нехуй мне делать на старости