Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Мура тогда ничего не соображала в марксизме и тонкостях революционной борьбы, но по оживленным лицам, радостным голосам, даже по ироническим усмешкам старших товарищей становилось совершенно ясно, что здесь происходит что-то очень хорошее и важное для всех людей на земле.

Глядя на нынешнее сборище, она никак этого не могла подумать. Даже в очереди к зубному врачу люди веселее.

Докладчик кашлянул, и Мура на всякий случай одобрительно кивнула ему.

Коммунистическая правда, надо же…

Конечно, надо понимать, что речь идет не о правде, как верном описании реальности, а о правде выбора, правде идеи.

И все же коробит это выражение, тревожит, будто есть в нем какая-то смутная угроза. Как-то раньше правда в прилагательных не нуждалась.

Докладчик закончил, сорвав жиденькие, но обязательные аплодисменты.

Мура предложила товарищам высказаться и задать докладчику вопросы, но товарищи совершенно одинаково потупились, как ученики, не выучившие урока, и пришлось завершить собрание коротким стандартным напутствием о том, как в условиях обострения классовой борьбы по мере развития социализма необходимо крепить ряды и выявлять врагов.

Только когда коллектив потянулся к выходу, Мура поняла, что не так. На заседании не было Елены Егоровны.

Как же она сразу не поняла, что сегодня ее не бесит сладкая улыбочка и поза прилежной ученицы, в которой Елена Егоровна записывает все ее слова в блокнотик! Даже дышалось свободнее, честное слово…

Но что случилось с верной большевичкой? Муре не слишком хотелось в это вникать, но зная, что Антипова скорее умерла бы, чем пропустила заседание, она спустилась в терапию и там узнала, что Елена Егоровна сегодня не вышла на службу без объяснения причин.

– Что же вы? – попеняла Мура. – У вас товарищ отсутствует, а вы даже никого не послали узнать, в чем дело? Вдруг она больна, вдруг нужна помощь? Разве это по-нашему, по-большевистски?

Красноречивое молчание было ей ответом.

Пришлось Муре самой топать домой к Елене Егоровне. Та жила довольно далеко, на Загородном, и после двух пересадок на трамвае Мура впервые в жизни подумала, что автомобиль с шофером пришелся бы сейчас очень кстати.

Немного поплутав в дворах-колодцах, она наконец поднялась по темной лестнице с выщербленными ступеньками к нужной квартире и позвонила. Открыл растрепанный молодой человек в круглых очках.

– Кто вы? – спросил он, щурясь.

– Я с работы товарища Антиповой.

Он вышел из квартиры на темную лестничную клетку почти наощупь.

– Вам не надо сюда ходить, – прошептал он, доставая папиросы из кармана брюк.

Мура уже все поняла.

– Надеюсь, это ошибка, – сказала она тоже очень негромко.

Молодой человек только пожал плечами. Кажется, он не был сильно удивлен, а может быть, успел уже свыкнуться с такими ошибками. Кто он Антиповой? Для мужа слишком молод, для агента подслеповат.

– Извините, – сказала Мура и сбежала по темной, пахнущей сыростью лестнице на улицу, где тоже сделалось совсем темно.

Арест Антиповой так потряс Муру, что она забыла сесть на трамвай и пошла домой пешком. Почему-то лезли в голову всякие посторонние мысли, всплывали детские воспоминания, будто мозг защищался, не хотел думать про страшное.

Тут она бегала ребенком, разносила документы по квартирам, где с благоговением произносились те имена, которые сейчас ошельмованы, объявлены врагами, а имени Сталина никто даже не упоминал.

Как могло все так круто перемениться? Ладно, жизнь, но сама история революции изменилась почти до неузнаваемости, хотя еще двух десятилетий даже не прошло с этого великого события.

Она была ребенком, но детская память цепкая, и в отличие от дворянских, например, детей, она не жила в счастливом неведении. Подготовка революции была частью, да что там частью, смыслом ее жизни. Сама многое видела, и папа объяснял, так что знает она, как все на самом деле было. Знает, а все ж таки порой хочется поверить официальной истории, той, что печатается в брошюрах и книгах, льется из репродукторов, мелькает на киноэкранах. Такая стройная, логичная и красивая история, что просто не может быть ложью. А что собственная память мешает, так это ничего. Память может ошибаться, а родная партия – нет.

Задумавшись, Мура все ускоряла и ускоряла шаг, и вдруг поймала себя на том, что почти бежит, обгоняя прохожих. Остановилась, перевела дух и пошла вровень с другими людьми.

Итак, Антипову взяли. Это первый арест коммуниста в их учреждении. К ним НКВД вообще редко наведывался, за последний год забрали только профессора Добужинского, но он был бывший дворянин и никогда не состоял в партии.

Его арест с последующей ссылкой был несправедлив, но хотя бы не выбивался из общей логики событий. Бедняга попал в «Кировский поток». Это как будто была необходимая мера социальной защиты, срочно «требовалось очистить ленинградский воздух от зловонного троцкистско-зиновьевского дыхания», как поэтически выразился представитель обкома, пригласивший сам себя на общее собрание коллектива академии, но Муре казалось, что не воздух очищают доблестные чекисты, а жилплощадь. В связи с убийством Кирова произошла большая замена кадров, начальство почти все приехало из других городов, вот и позаботилось освободить себе хорошие квартиры.

По старым заплесневелым понятиям это несправедливо, но, с точки зрения коммунистической законности и морали, как говорится, вопросов нет.

Берут бывших оппозиционеров, даже тех, кто давно разоружился перед партией и сам забыл, что когда-то был троцкистом, а органы помнят все. Слава богу, в подведомственном ей учреждении таких нет. Старые доктора по большей части беспартийные, а у немногочисленных большевиков с дореволюционным стажем просто времени не хватало на теоретизирование. Они просто лечили людей невзирая на их финансовые возможности и помогали товарищам по партии, не вникая в детали. А молодняк пошел вступать уже при Сталине. С одной стороны, фракционность тогда уже запретили, а с другой… Мура поморщилась. Неприятно было так думать, и все же ее не покидало чувство, что люди теперь хотят в партию не ради народа, а ради самих себя. Произносят святые слова, а в голове повышение по службе, кресло начальника, которое тебе не светит, если ты не коммунист, талоны в закрытый распределитель, и самое сладкое – возвышение над букашками-беспартийными и возможность указывать им, как жить. Какие уж тут фракции, какая оппозиция!

Елена Егоровна точно ни в чем подобном не была замешана, никогда и ни при каких обстоятельствах. Она хотела только одного – стать начальницей, и больше ни на что ее мозговая деятельность направлена не была. Надо уничтожить и расстрелять троцкистов – отлично, значит, надо уничтожить и расстрелять. Наверное,