Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

– Как угодно.

Выйдя на улицу, он предложил ей руку. Катя приняла.

Приятно было с ним идти, как настоящие муж и жена, и, может быть, прохожие думают про них «красивая пара».

Стенбок молча шел рядом, приноравливаясь к ее шагам, и ни о чем не спрашивал.

– Я просто хотела узнать насчет нашей с вами конспирации, – наконец решилась Катя, когда молчание слишком затянулось, – мы ведь должны перед кем-то изображать счастливую семью или необязательно?

– Вопрос не праздный, Катя, – кивнул Стенбок, – и очень хорошо, что вы пришли, ибо я сам хотел говорить с вами об этом. Как вы посмотрите, чтобы приходить вместе со мною на торжественные вечера? В последнее время они вошли в моду, и я, увы, по своему общественному положению обязан на них бывать, и бывать с женой, буде она у меня есть.

– Хорошо, Александр Николаевич. Только, если можно, предупреждайте заранее, чтобы я могла поменяться дежурствами.

– Обязательно, Катя. Правда, там царит атмосфера такой густой пошлости, что, боюсь, вы разведетесь со мною после первого же вечера.

– Ничего, потерплю, – засмеялась Катя и спросила, насколько Воиновы в курсе дела.

– Надеюсь, что заблуждаются на наш счет так же, как все остальные. Если Павлова по-соседски не проболталась. А к чему такой вопрос?

– Хочу навестить, поздравить с прибавлением. Я ведь обязана им очень многим.

Стенбок вздохнул:

– И вы считаете, что лучшей благодарностью будет принести туберкулезную палочку в дом к маленькому ребенку?

– Но я всего лишь работаю в туберкулезе, а не болею!

– Вы это попробуйте объяснить молодой матери.

– Но Элеонора Сергеевна медицинский работник, а Константин Георгиевич вообще профессор. Они прекрасно разбираются, кто заразный, а кто нет.

– Ах, Катя, Катя, – покачал головой Александр Николаевич, – когда у вас появятся свои дети, вы поймете, как сейчас ошибались. Страх за близких на корню убивает все медицинские познания.

«Интересно, как дети у меня появятся в фиктивном браке», – подумала Катя с неожиданной горечью, а вслух сказала только:

– То есть мне не нужно ходить к Воиновым?

– Не нужно. Поймите правильно, Элеонора Сергеевна любит вас и будет очень рада видеть, но своим появлением вы доставите ей несколько часов тревог, пусть и совершенно напрасных.

Что ж, в логике ему отказать было нельзя.

– Хорошо, Александр Николаевич, я не пойду. Хотя, знаете ли, в экстренной операционной такое бывает… Туберкулезная палочка это вообще цветочки по сравнению с тем, что они сами таскают в дом.

– У нас очень строго соблюдается асептика и антисептика, используются новейшие дезсредства, я лично за этим слежу, – процедил Стенбок.

– Ладно, ладно, раз вы такой стерильный, – вдруг расхрабрилась Катя от обиды, что ее считают неподобающей гостьей в приличном доме, – может быть, заберете у меня детские вещи и сами отнесете Воиновым? Скажете, от нас обоих, от вас и вашей заразной жены.

Стенбок хмыкнул:

– Почему бы и нет? Вот, кстати, ваш трамвайчик. Поехали.

Оказавшись в комнате у Кати, Стенбок первым делом придирчиво огляделся вокруг.

– И где ваше усиленное питание? – спросил он грозно.

На этот вопрос Кате ответить было нечего. Питания в доме не было, ни усиленного, никакого.

– В столовой, – буркнула она.

– Где орехи? Где мед?

Катя пожала плечами.

– Вы не бережете себя, едите столовскую баланду, подвергаете себя дополнительному риску, а потом самым безответственным образом хотите общаться с маленькими детьми!

– Я нормально ем. Просто сегодня…

– И в прошлый мой визит тоже было просто сегодня! – Стенбок прохаживался по комнате, заложив руки за спину, будто в своем кабинете распекал нерадивых подчиненных. – Тоже я пришел, а в доме шаром покати!

– Но мы заранее не договаривались с вами, что тогда, что сейчас, – пискнула Катя, как тот самый нерадивый подчиненный.

– Вот именно! Два случайных дня, и оба раза в доме ни крошки! Не кажется ли вам, многоуважаемая студентка медицинского института, что на основании этого исследования можно сделать научный вывод о вашей безалаберности?

– Ну в принципе да…

– Не в принципе, а что, мне каждую неделю приходить с проверкой? – гремел Стенбок. – Или водить вас на рынок за ручку? Или самому приносить вам необходимые продукты? Так у меня, знаете ли, много других занятий. А вот как я, пожалуй, поступлю! Я напишу Тамаре Петровне.

– Не надо, пожалуйста.

– А что прикажете с вами делать, когда вы элементарных вещей не понимаете? Напишу, пусть возвращается из Нижнего и сидит тут с вами, раз не воспитала в вас ответственности и привычки к самостоятельной жизни.

– Не надо, – повторила Катя, – она там так счастлива. И вообще она уже старенькая, ей вредно жить в одной комнате с палочкой Коха.

– Я не говорю, что у вас палочка Коха. Но обязательно будет, если вы и дальше…

– Александр Николаевич, я все поняла.

– Хорошо. Но предупреждаю, что если в следующий свой визит застану столь же удручающую картину, то Тамара Петровна немедленно все узнает. Давайте ваши вещи, я еще успею сегодня занести их Воиновым.

– Может быть, чаю?

– Нет, спасибо.

Катя открыла буфет, показать, что у нее есть сушки и немножко леденцов, и вспомнила об унылом холостяцком быте своего законного супруга.

– Постойте, Александр Николаевич, я ведь обещала вам чашку. Возьмите, пожалуйста, выберите, какая вам больше по душе.

– Спасибо, не нужно.

– Правда, возьмите, пожалуйста. Что посуда зря стоит… Вот красивая, с корабликом, вам как раз подойдет.

– Спасибо, нет, – отрезал Стенбок, и Кате вдруг сделалось обидно почти до слез.

– Да что ж это, вы мною брезгуете, что ли? – не сдержалась она. – Боитесь пить из туберкулезной посуды? Дома обдайте кипятком да протрите спиртом, и все, никакой опасности. Да если уж на то пошло, то я вообще никогда не пользовалась этой чашкой.

Стенбок поморщился:

– Катя, ну что вы такое говорите… Просто у вас ценный фарфор, наверняка фамильный, Тамаре Петровне точно не понравится, если вы разбазарите его.

– Да-да, отговорки. А сами думаете, зачем я вообще пошел в гости к этой заразной.

– Катя, что за глупости.

– Тогда выбирайте чашку.

– Повторяю, мне не нужно.

– Брезгуете, – повторила Катя упрямо, сама не зная, зачем злит несчастного Стенбока. Такое чувство у нее бывало разве что в детстве, когда плачешь и вроде бы понимаешь, что не о чем, а остановиться все равно не можешь.

– Ничуть.

– Ну как же, чай пить в моем доме вы отказываетесь, к посуде боитесь прикоснуться, и страшно подумать, что будет, если вам придется меня поцеловать!

Стенбок внимательно посмотрел на нее:

– Зачем же мне придется это делать, Катя?

Он нахмурился, и Кате стало стыдно.

– Ладно, Александр Николаевич, простите меня, пожалуйста, – сказала она, –