Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Она взяла со стола пакет для Воиновых и подала Стенбоку. Тот молча принял пакет у нее из рук, подержал немного и зачем-то положил обратно на стол.

Прежде чем Катя успела что-то понять, он взял ее за плечи и осторожно, но решительно припал губами к ее губам.

Это был настоящий поцелуй, от которого подкашиваются ноги и сердце хочет вырваться из груди.

Катя закрыла глаза, чувствуя, как вся переливается в него, в сухие соленые губы, в ладони, в сердце, бьющееся рядом с ее сердцем сильно, горячо и трепетно. Вдруг оказалось важным, необходимым ощутить кожей не шершавую ткань кителя, а голую человеческую кожу…

Не сразу она поняла, что Стенбок отводит от себя ее руки.

– Катя, – сказал он, отдышавшись, – ради бога, простите меня.

Катя молча смотрела на него, не понимая, как это они снова стали двумя отдельными людьми.

– Простите, – повторил Александр Николаевич, – но русскому офицеру нельзя вот так вот прямо в лоб говорить, что он чего-то боится.

– Ах, так дело в этом.

– Да, в этом.

– Тогда могли бы просто попросить, чтобы я в вас плюнула.

– Да, так было бы лучше.

Стенбок снова качнулся к ней, но тут же отступил.

Катя, наверное, еще не пришла в себя, потому что никак не могла понять, что делать дальше. Возмутиться его дерзостью или, наоборот, сказать: «Стенбок, я твоя жена, и как хочешь, а сегодня ты отсюда не уйдешь».

Но смелости хватило только погладить его по стиснутой в кулак ладони.

– Катя, – сказал он тихо, – вы мне очень нравитесь, это правда.

– И вы мне…

– Я вижу, Катя. Мне кажется, нам с вами хорошо вместе и при других обстоятельствах мы могли бы быть счастливы. Но сейчас будет огромной ошибкой, если мы поддадимся обаянию минуты и позволим нашим чувствам вырасти во что-то большее.

– Почему?

– Начать с того, что получится, будто я вас обманул. Если я обещал фиктивный брак, значит, таким он и должен оставаться.

– Александр Николаевич, это еще глупее, чем боязнь туберкулезной палочки. Жизнь меняется каждую секунду.

– Вот именно. Но кое-какие константы остаются. Например, наша разница в возрасте. Вы – юная девушка, вступающая в жизнь налегке, а я уже отмахал половину пути да нажил такой багаж печалей, что он не войдет в двери семейного дома. Вам нужен ваш ровесник, такой же чистый юноша, как вы.

– Александр Николаевич, жизнь так устроена, что по большей части живешь не с тем, кто нужен, а с тем, кто есть рядом, – буркнула Катя. Ей не хотелось рассказывать, что чистый юноша у нее уже был и что после этой чистоты до сих пор не отмыться.

– Забавно, Катя, что вы учите меня, как устроена жизнь, – улыбнулся Стенбок, – но по существу возразить вам нечего. Я мог бы вам дальше расписывать, как через двадцать лет я буду стариком, а вы еще молодой женщиной, и как тяжело вам будет вытирать слюни или что похуже у немощного деда, но суть не в этом. Главное, Катя, что я бывший граф и белогвардеец и об этом рано или поздно вспомнят.

– Ну так если вспомнят, то не будут разбираться, по-настоящему мы с вами женаты или нет.

Стенбок пожал плечами:

– Надеюсь, успеем развестись. Фиктивный брак все же проще расторгнуть, чем резать по живому. И вы не солжете на собрании трудового коллектива, когда скажете, что давным-давно не живете с мужем, так что о его вредительской деятельности не имеете ни малейшего понятия, и он человек вам совершенно чужой и чуждый.

– Вот это точно будет неправдой, – буркнула Катя, – вы мне больше не чужой.

– И вы мне не чужая, Катя. Вы такая не чужая, что даже не можете себе представить. Именно поэтому я хочу, чтобы вы были счастливы, чтобы впереди у вас была интересная полнокровная жизнь, а не ссылка или лагерь.

– Да почему обязательно так? Нет, Александр Николаевич, поймите, я нисколько не навязываюсь вам, но все-таки надо принимать решения исходя из того, что есть, а не из того, что может случиться. А может и не случиться, между прочим. Сейчас волна от убийства Кирова схлынет, и снова будем жить как жили.

Александр Николаевич саркастически приподнял бровь:

– Вы сами-то в это верите, Катя?

– Ну конечно!

– Блажен, как говорится… А вы газеты читаете?

– Честно говоря, нет.

– А мне приходится. И мне кажется, что когда все советские граждане единогласно голосуют за смерть, нормальная жизнь еще не скоро наступит. Надеюсь, впрочем, что я ошибусь в своих прогнозах.

– И я надеюсь.

Стенбок подошел к двери, не глядя, автоматическими движениями пригладил волосы, поправил воротничок и взялся за ручку.

Катя молчала. Она уже знала, что не существует волшебных слов, чтобы в последнюю секунду заставить остаться человека, который хочет уйти.

А Стенбок, может быть, этого не знал, поэтому медлил.

– Хотите совсем начистоту, Катя? – спросил он тихо. – Без всяких отговорок?

Она кивнула.

– Все дело в том, что я потерял жену. Вы знаете об этом.

Катя снова кивнула.

– И я больше не хочу становиться уязвимым.

С этими словами он ушел.

* * *

Мура проводила заседание партактива со смутным чувством, будто что-то не так. Чего-то не хватало в привычных до оскомины речах, в постных лицах, на которых при упоминании Сталина включался, как лампочка, казенный восторг.

Сегодня не было желающих вступить в партию и никого не требовалось переводить из кандидатов в члены, поэтому заседание проходило особенно скучно.

Секретарь ячейки неврологического отделения произносил стандартную речь о бдительности и настоящей коммунистической правде, которая должна восторжествовать над узкой личной правдочкой.

Слова были знакомые по передовицам газет и журналу «Большевик» и от частого повторения будто утратили смысл. Как детская игра, когда произносишь какое-нибудь слово много раз подряд все быстрее и быстрее, рано или поздно перестаешь понимать, где оно начинается, где заканчивается и что означает.

Или как в церкви раньше. Кто там понимал слова молитв, но в нужные моменты все крестились и верили в бога и жизнь вечную.

Разве так было в партии прежде? Собрания большевиков даже назывались веселее, не заседания, а сходки. Может быть, наверху, среди корифеев как-то иначе говорили, посолиднее, а папа всегда так называл. Да как бы ни называли, а с такими рожами точно не сидели. Горячились, спорили до хрипоты, ругались, иногда страшно, иногда обидно, иногда весело. Кипел самовар, разлетались с