Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова
– Не сопротивляйся. Ты моя, Матрёна. Ты всегда была моей. А скоро ты станешь моей женой.
– Никогда! – яростно прошептала Матрёна.
Её затрясло от слов свёкра. Он прижал её к себе ещё крепче, и она захрипела от нехватки воздуха, вцепилась одной рукой в шею Якова Афанасьича, а другую руку, в которой был зажат нож, занесла над головой.
Но чем крепче мужчина сжимал Матрёну в объятиях, тем сильнее она слабела. Нож выпал из руки, стукнулся о землю, ноги перестали держать её, подкосились. Матрёна рухнула в мокрую траву, и Яков Афанасьич набросился на неё, как голодный зверь на кусок мяса. Разорвав в клочья тонкую, полупрозрачную сорочку, он навалился на Матрёну и овладел ею с натужными стонами. Она лежала под ним, не шевелясь, отвернув лицо в сторону, сгорая от стыда и ненависти. Но тело её было парализовано, ни руки, ни ноги не слушались. Горячие слёзы текли по щекам Матрёны, она думала, что тут и умрёт теперь – под тяжёлым телом свёкра.
Но она не умерла, перетерпела эту мерзкую, унизительную пытку. Когда мужчина повалился рядом с ней в траву, тяжело дыша, силы вернулись к ней. Матрёна встала, схватила нож и с размаху всадила его в грудь свёкра. Тот охнул, захрипел. Она на секунду остановилась, посмотрела в его лицо, а потом принялась колоть ножом его тело снова и снова. Руки, лицо и груди Матрёны испачкались кровью, а она наносила всё новые и новые удары. А потом бросила нож рядом с окровавленным телом, смачно плюнула в искажённое страшной гримасой лицо мёртвого Кощея и пошла к дому. Зайдя в дом, Матрёна вытерла кровь с лица и рук и, проверив сыновей, легла в кровать.
– Вот и пришёл твой конец, мерзкий ублюдок! Вот и всё! Вот ты и подох! – злобно прошептала она.
А потом тяжёлый, беспокойный сон сморил её.
* * *
Но утром, выйдя во двор, Матрёна с удивлением обнаружила, что там, где она ночью оставила окровавленное тело свёкра, ничего нет. Не было ни тела, ни следов крови, даже трава на том месте была не примята. Матрёна взглянула на свои руки – они тоже были чистыми. Только низ живота до сих пор ныл.
– Да как же это так? Что же это? Как так? Как? – спрашивала себя Матрёна.
Она обошла весь двор несколько раз, но нигде не нашла ни следов вчерашнего происшествия, ни малейшей капельки крови. Схватившись за голову, Матрёна завыла и стала рвать на себе волосы. И тут с крыльца до неё донёсся плач Стёпушки.
– Мама! Мама! – закричал мальчик.
Матрёна поднялась с колен, вытерла подолом сарафана мокрое лицо, пригладила волосы и только тогда обернулась.
– Стёпушка, сынок! Уже проснулся? – спросила она, подходя к сыну и вымученно улыбаясь ему.
– Мам, ты чего ревёшь? А, мам? Скажи! С папкой чего случилось?
Матрёна махнула рукой, изо всех сил делая вид, что с ней всё в порядке.
– Да что ты, сыночек, я вовсе не реву! Просто… – Матрёна на секунду замялась, на ходу придумывая оправдание. – Просто меня оса в ладошку ужалила, когда я курам траву рвала, вот и закричала я от боли!
Стёпушка всхлипнул ещё пару раз, покосился на Матрёнину ладошку, а потом вытер слёзы кулаками, наивно поверив в её ложь.
– Нашего друга Петьку тоже на прошлой неделе оса ужалила. Так он так сильно не ревел, – осуждающе проговорил мальчишка, размазывая по лицу вытекшие сопли.
– И правильно. Петька-то мальчик, а я девочка. Девочки всегда больше ревут! Мы по сравнению с вами, парнями, слабые, – нарочито весело проговорила Матрёна, обнимая сына за плечи и заводя его в дом.
– Мам, ну какая же ты девочка? Ты ведь уже давным-давно выросла!
Матрёна не выдержала и рассмеялась, теперь уже искренне.
– Когда девочки вырастают, они становятся большими. Но от этого они не перестают быть девочками! – ловко выкрутилась она.
Стёпушка на минуту задумался, а потом проговорил серьёзным тоном:
– Ладно, мам, раз ты девочка, придётся нам с братом тебя защищать, пока отца нет. Девочек нужно защищать, раз они слабые.
Матрёна посмотрела в доброе, открытое лицо сына, и на её глаза вновь навернулись слёзы. Это было невыносимо. Она отвернулась и, проглотив комок, подступивший к горлу, тихо сказала:
– Хорошо… Буди брата, Стёпушка, я сейчас каши наварю. Наедитесь и гулять пойдёте.
Стёпушка подошёл к лавке Ивана и стал толкать его в бок. И пока зоркий и внимательный взгляд сына снова не устремился на неё, Матрёна позволила себе ещё немного беззвучно поплакать у плиты. Несколько солёных материнских слезинок капнули прямо в кипящую кашу.
* * *
Спустя пару дней вернулся Тихон. Он вошёл в дом без стука, подкрался на цыпочках к Матрёне, стоящей у плиты, и крепко обнял её со спины. Но Матрёна вовсе не обрадовалась этому, она вдруг громко закричала и вцепилась в руку мужа зубами.
– Да что ты, жёнка, обезумела, что ли, от одиночества? – проворчал Тихон, когда Матрёна заматывала его прокушенную ладонь тряпицей.
Она виновато взглянула на него и отвернулась.
– Прости меня, Тиша. Не знаю, что на меня нашло. Испугалась так, что чуть сердце не выпрыгнуло из груди! – Матрёна помолчала, а потом добавила: – Ты не делай так больше, прошу тебя!
Тихон обиженно махнул рукой и повернулся к сыновьям, которые испуганно притихли, сидя за столом. Возвращение отца всегда было для них праздником, но сегодня мама этот праздник испортила. Теперь все были грустные и нахмуренные, никто не улыбался друг другу.
– Пап, а мне Иван ножик деревянный сделал. Мы с соседскими ребятами в войнушку играем. Я их ножом режу!
Матрёна, услышав про нож, содрогнулась, вспомнив, как колола ножом тело Якова Афанасьича, как хрустели и ломались под её ударами рёбра, как из ран струилась алая кровь, как всё под её руками превращалось в тёплое кровавое месиво. Она же всё прекрасно помнила, значит, всё это было! Но, выходит, что на самом деле этого не было, ведь на следующий день она видела Якова Афанасьича живого и невредимого. Он подошёл к ней, когда она полоскала бельё на реке. Увидав мужчину, она чуть в воду не упала. Но он близко подходить не стал, остановился на берегу и сказал:
– Коли Тихону расскажешь об нас, я детей у тебя выкраду и увезу так далеко, что ты их никогда не найдёшь! Молчи, Матрёна!
Сказал так, развернулся и пошёл прочь. Матрёна вся побледнела от такой угрозы и прошептала в
